Рыжеволосая, с зелеными глазами, она в этот момент выглядит такой свободной, нездешней, что Марусе хочется быть похожей на нее.
– Короче, Кузьма вывезет ее, и пусть катится к чертовой матери! Еще скажи спасибо, что не в лесу высаживаю!
– Спасибо, – говорит девушка в кубанке, и в ее глазах сверкают веселые и озорные искры.
Она покидает рубку, не взглянув на Павла. Маруся выходит за ней.
– Ну, че смотришь? Живую б…дь не видела?
Выбивая на железных ступеньках одному ему слышную мелодию, промчался Павел.
– А ты знаешь, что я – внучка Сталина?
– Кого?!
– Сталина. Иосифа Виссарионовича. Его же сюда в ссылку сослали.
– Знаю, – говорит Маруся. – В село Курейка.
– Вот он с моей бабушкой там и сошелся, папка мой родился. Похожа я на деда?
Маруся всматривается и видит сталинские глаза, нос. Вот если б еще усы!
– А тебе не страшно? – вдруг спрашивает она.
– А че мне бояться? Пусть меня боятся, вон как дядька твой!
– Он тебя не боится!
– Дура ты! Че ж он тогда меня выгоняет? Ему с бабой Леной можно, а мне нельзя?
– С какой бабой Леной, ты о чем?
– Да что ты целку из себя строишь? Что ли ни одного парня не нашлось?
Маруся жарко краснеет.
– Было же? Ведь было? – с радостью спрашивает внучка Сталина. – Такую девку, да чтоб парни пропустили!
Она подается к Марусе, задевает ее высокой грудью.
– Ну, расскажи, подруга, как это было первый раз? Где? На сеновале? На покосе?
– На Ивана Купала, – шепчет Маруся.
Девушка обнимает ее, и они присаживаются на пустую подставку из-под пожарных ведер, словно на общий детсадовский стульчик.
– Ну расскажи, расскажи, – тормошит ее девушка. – Он тебе нравился?
Маруся отрицательно качает головой.
– А как? Как?
– А над ним все смеялись, он такой безобидный, всем помогает, все рассказывает…
– Дурачок, что ли?
Маруся мнется.
– Ну, не дурачок, а все всё равно смеялись…
– А тебе его жалко стало.
– Нет, я просто увидела… Жарко было, все купаться полезли, мы отдельно, ребята отдельно, а он к нам прибежал. Голый, и я увидела: у него как стакан с молоком – большой и белый.
– И тебе захотелось? С ним?
Маруся кивает головой.
– И в ночь на Ивана Купала он погнался за тобой?
– Я… Сама…
– Ты мне нравишься, подруга! Хочешь, я с тобой останусь? Вдвоем веселее будет.
– А как?
– Запросто! А меня Зоей звать.
– Меня – Марусей.
– Так хочешь?
– Ага.
– А ты знаешь, что завтра как раз Иван Купала?
Маруся кивает головой.
Капитан, отодвинув шторку, говорит с усмешкой:
– Деревня гуляет!
Дима подходит к окну. На баке полуголые матросы поливают друг друга из пожарных ведер, хохочут, орут:
– Иван Купала! Поливай, кого попало!
Они стоят и смотрят, и что-то более существенное, чем стекло, отделяет их с капитаном от веселых ребят. И, словно отвечая на Димин вопрос, капитан вдруг рассказывает о себе:
– Я – ровесник века. Представляете, что это такое? Я еще первую революцию помню, в девятьсот пятом с отцом на демонстрацию выходил. Он был помощником паровозного машиниста, его в первый Совет избрали. В Октябрьскую мне уже семнадцать было, сразу к большевикам пристал. В восемнадцать в плену у белочехов оказался, а плавучей тюрьмой вот этот самый лихтер был, с рыбаками который… Потом с Колчаком воевал. В ленинский призыв в партию вступил. В тридцать лет капитаном стал. Золотопромышленность обеспечивали, Игарку строили. Потом война. Тут уж комбинат «Норд» все жилы из нас вытянул. И до сих пор тянет…
Садится к столу.
– Устал… Да и время мое уходит. Сейчас новая поросль пошла, после речного техникума, грамотные, молодые. Институт открыли, глядишь, и на мостике инженеры появятся. Пора уступать дорогу.
И, несколько поколебавшись, добавляет, не глядя на Диму:
– Мы люди подневольные. Что сказали, то и везем. Но свое мнение имеем. И дай бог молодым капитанам возить нормальные грузы и грузиться не за колючей проволокой. А дело к тому идет. Только порядок – он нам завсегда будет нужен. Нельзя русскому человеку без твердой руки.
Оборачивается к Диме:
– Думаете, я не знаю, как в других странах живут? Знаю, повидал на перегонах судов. И в Америке бывал, когда вот этот пароход принимал, и в Германии до войны и после войны. Русский человек так жить не сможет. Ну вот представьте, чтобы у нас рядовой солдат и старший офицер запросто, как там, сидели в пивнушке за одним столом. Да он же, солдат этот, потом ни одного распоряжения не выполнит, поскольку себя ровней считать будет! А дай нашим людям волю да сытость, кто поедет Север осваивать, комбинаты и железные дороги строить? Сразу полстраны опустеет!
– Вы говорите: порядок, порядок. А что же тогда счастье? Любовь? Тоже порядок?
Дима улыбается. Ему кажется, что своим вопросом он рушит все капитанские доводы.
Капитан же утвердительно кивает аккуратно подстриженной головой.
– И счастье – порядок! Вот, возьмите тех же белогвардейцев и других врагов советской власти. За что они воевали? За любовь? За счастье? Или, может, за богатства свои? Нет, они воевали за порядок! За свой порядок! За то, чтобы им каждое утро подавали кофе в постель, чтобы мужики кланялись, чтобы каждый день в ресторанах шампанское пить! И правильно товарищ Сталин говорит, что врагов у советской власти еще много! Пока вот эта память об ихнем порядке жива, будут существовать наши классовые враги!
– Выходит, мы с памятью воюем?
– Не воюем, а боремся, – строго поправляет капитан.
Встает, оправляет китель.
– Ну ладно, отдыхайте. Недолго уж осталось. Три дня, на четвертый будем на месте.
На лихтере готовятся к свадьбе. Зоя чистит рыбу, которую выменяли у рыбаков на веревки и старые спасательные пояса из пробки.
Кузьма и Маруся выехали на моторке в леспромхозовский поселок с ровным берегом, заставленным лодками. Улица из добротных одинаковых домов, каждый на два хозяина, чистенькие палисадники. Дед сидит на пеньке в шапке, шубе и в рукавицах. Бородат, лицо кажется обгорелым.
– Дедушка, где можно молочка купить? – спрашивает Маруся.
– Заходи, – хрипит дед и машет рукой за спину, – сноха нальет.
Седая женщина налила Марусе молока – еще теплого, только что привезла с дойки. Дед хрипло кричит с улицы:
– По трешке бери!
– Больше молока нигде не найдете, – говорит женщина, принимая деньги, – мы его сразу же в совхоз сдаем.
– За деньги?
– Ну а как же!
– Ой, а у нас в деревне, – рассказывает Маруся, – никаких денег не надо, потому что на них ничего не купишь.
– А как же люди-то живут?
– Так все же свое!
– Ну а если я хочу своим ребятишкам конфетку купить?
– Так обменять можно – на яйца, на шерсть. Вон к нам дядя Петя приехал, а тут как раз 9 Мая, День Победы, выпить же надо. «Налей-ка, Семеновна, сто грамм труженику тыла!» А продавщица ему и говорит: «Да тебя всего побрить – на десять грамм не наберется, не то что на сто!»
– Так и не выпил? – с улыбкой интересуется женщина.
– А я собрала десяток яиц да и отнесла.
Судя по ассортименту в магазине, жили сплавщики богато. Купили водки, хлеба, колбасы с одуряюще вкусным запахом. Продавец, пожилой еврей в брюках от подмышек, засуетился, повел Марусю к промтоварному отделу:
– Что молодая интересная уже выберет?
У Маруси разбежались глаза, но тут она увидела его:
– Вот это! Покажите!
– Но оно же для молодого человека! У нас есть дамское, как раз для вас!
– Нет, покажите это!
Продавец пробовал было апеллировать к Кузьме, но Кузьма только криво усмехнулся. Маруся приняла из рук продавца тяжелое драповое пальто и, недолго думая, надела его на себя. Оно было ей тесновато и длинно. Маруся постаралась вызвать в памяти сцену: она прощается с матерью у родного дома, а на далекую пристань ее провожает братишка. Ростом он почти с Марусю, а носит детские штаны и рубаху, из которых его хилые конечности торчат жалко и нелепо. А уж на зиму братишка остался совсем голый.
– Сколько? – спрашивает Маруся.
– Двести шестьдесят, – сокрушенно произносит продавец.
– У меня брат есть, младший, – объясняет Маруся, – как думаете, пойдет ему?
– А я знаю?!
Маруся фыркает: до чего интересно разговаривает этот старичок. Потом, не стесняясь мужчин, вынимает из потного тайничка свои деньги, деловито пересчитывает и добавляет из пачки, выданной ей Дворкиным на общие расходы. Кузьма следит за ее действиями внимательно и явно неодобрительно.
Марусе понравилось в селе, она то и дело восклицает:
– Ой, Кузьма, как здесь хорошо-то! Вот бы где жить!
– Везде хорошо, где нас нет! – с ухмылкой отвечает жених и поторапливает Марусю. – Давай поскорее, а то догонять долго придется.
Кузьма и Маруся подходят к своей моторке, возле которой куча полуголых, с выгоревшими вихрами ребятишек. Те окатывают подошедших водой с ног до головы. Кузьма хватается за весло, ребятишки бросаются врассыпную, а Маруся смеется и кричит:
– Кузьма! Сегодня же Иван Купала!
– Я им покажу Иван Купала!
Марусе хорошо и весело. Она снимает мокрое платье, бросает его на сиденье и входит в воду. Она оказывается неожиданно теплой, дно хорошее, галечное, Маруся плюхается на живот и плывет саженками, тем единственным стилем, которым владеют в ее деревне.
Потом они с Кузьмой долго догоняют караван, и Маруся сидит в трусах и лифчике, нисколько не стесняясь чужого жениха.
Гуляют в шкиперской каюте. За столом Зоя и Кузьма в подростковом костюмчике, Дворкин, Маруся, Елена Ивановна, Петрович с женой, черноглазой хохлушкой, Андрей, набегами из машинного отделения появляется Павел.
Дворкин грозит пальцем Зое:
– Провела меня! Ох, провела! – поворачивается к бригадирше. – Приходит: «Замуж выхожу». – «За Павла?» – «Нужен он мне!» – «За кого же? Неужели к Андрюхе, – кивает на того, – в мешок залезла?» – «За Кузьму!» Вот те на, думаю!