– А что Кузьма? – говорит Зоя. – У Кузьмы все на месте!
И подмигивает Марусе.
Елена Ивановна неожиданно встает.
– Я вот чего хочу сказать. Случай он и есть случай. А только бывает, что случай в такую радость, в такую радость! – Вдруг всхлипывает и по-детски вытирает слезы рукой.
– Да что ты, Елена Ивановна! – тревожится Дворкин.
– Ниче, Петр Николаевич, это я так, про свое. Была бы и я… кабы моего под Москвой не положили. – Тянется стаканом к новобрачным. – Так вот, радуйтесь, что вам такой случай выпал. И жалейте друг друга. – Пригубив стакан, обводит всех серьезным долгим взглядом. – А горько-то как!
– Горь-ко! Горь-ко!
Зоя и Кузьма встают, целуются. Зоя – она на полголовы выше Кузьмы – подмигивает Марусе. А той уже неприятно ее подмигивание. И почему-то жаль Кузьму. Хотя она знает, почему.
Андрей подсаживается к Марусе, негромко спрашивает:
– Вы в это верите?
– Во что?
Он показывает глазами на Зою с Кузьмой.
– А вам-то что, верю – не верю?
Андрей грустно вздыхает:
– Ухожу, ухожу, ухожу.
И он действительно исчезает, словно его и не было.
Дворкин знаком зовет Марусю. Она подходит, садится рядом.
– Пальто для Сашки, что ли, купила?
Говорит он негромко, да никто и не прислушивается, все рассредоточились по кучкам.
– Сколь из общих взяла?
– Сто… Сто шестьдесят.
– Че сразу не сказала? Почему я от Кузьмы должен узнавать?
Маруся молчит. Она впервые видит дядю таким – чужим, строгим.
– Я одного своего помощника, который истратил общие деньги, на берег высадил в Ермаково, хоть он в ногах валялся и обещал все вернуть. А тоже – с семьей из деревни вырвался, сразу всех хотелось одеть-обуть, самому погулять.
Маруся вдруг вспоминает пожилого мужчину, который сидел перед крыльцом отдела кадров с потухшим, неживым взором. Может быть, это и был тот самый помощник?
– Че молчишь?
– Я, дядя Петя, не буду больше.
– То-то. Ладно, не обижайся. Если не я, то кто тебе скажет? А дело это очень серьезное, надо, чтобы сразу и навсегда.
Начинаются песни. Поют и про бродягу, который бежал с Сахалина, и «Каким ты был, таким остался». Жена Петровича заводит свое:
Ой ты, Хгаля,
Хгаля молодая,
Обманули Хгалю,
Увезли с собой.
– Петрович, – кричит Дворкин, – не про тебя ли песня? Не ты ли «Хгалю» обманул?
Петрович, в рубашке, застегнутой на все пуговицы, молча отирает белый лоб маленьким, видимо, женским платочком.
Дворкин берет гармонь, пробует басы и голоса.
– На палубу! – кричит Зоя. – Плясать будем!
Выходят на палубу, тут как раз появляется Павел:
– Ритмический вальс! Исполняет Павел Иваньков!
Он выходит в круг, поправляя, поглаживая волосы руками, словно это не светлый чубчик под «полубокс», а роскошные черные кудри. Дворкин пытается подыграть ему, однако ноги Павла в рабочих ботинках с заклепками выстукивают на гулкой палубе свою мелодию, под нее можно петь, так этот стук выразителен, ритмичен, разнообразен. А Маруся с удивлением отмечает, что глядит Павел только на бригадиршу, и не сказать, чтобы Елене Ивановне это было неприятно. Только хохлушка Галя не дает Павлу закончить выступление, выскакивает в круг, начинает вытанцовывать свое, кружась вокруг Павла, завлекая того, заводя, но Павел уходит, небрежно отмахнувшись от нее.
Поют и пляшут и на баке парохода «Иосиф Сталин». Но здесь таких мастеров, как Павел, нет, зато больше задора, молодости, надежды.
Маруся стоит на носу лихтера, прислонившись к фальшборту, и глядит на пароход, на его огни. Ей кажется, ей верится, что и Дима не спит и смотрит сюда, на нее.
– Маруся! – вдруг слышит она сдавленный голос.
Она оборачивается и видит Андрея, по пояс высунувшегося из спального мешка.
– Маруся, давай поговорим!
Маруся подходит, садится на деревянный щит.
– О чем?
– Как о чем, Маруся? Только о любви! У мужчины с женщиной не может быть другого разговора. Это вечная тема, это вечный разговор: глаз, губ, рук… Дай мне твою маленькую ручку.
– Не такая уж она маленькая, – говорит Маруся, рассматривая свою светлую ладошку.
Андрей берет ее руку, и Маруся вздрагивает: руки у него холодные, неприятно влажные. Вот если бы это был Дима!
– Маруся, ты необыкновенна, ты – мечта, я сразу понял это, и мне стало горько, что этой мечте никогда не сбыться!..
Маруся пробует освободить руку, но Андрей держит ее словно в тисках.
– Но ведь бывает в жизни чудо, ведь хоть раз в жизни оно может случиться с уставшим, заблудившимся человеком, и он снова может стать сильным, смелым и счастливым! Маруся! – кричит он шепотом. – Сделай меня счастливым! Стань моей!
Маруся с силой вырывается и вскакивает на ноги:
– Никогда! – И для пущей убедительности машет головой. – Слышите? Ни-ко-гда!
Шторм встречает караван за высоким угрюмым мысом. И на теплоходе «Иосиф Сталин», и на лихтере, и на барже еще не понимают, что пришла беда. Большая беда.
В трюме баржи вопли, стоны, рвотные судороги. Конвойный на мостике то и дело переваливается через перила. Начальник конвоя в накинутой плащ-палатке входит в вагончик, зуботычинами и пинками приводит в чувство очередную смену. Шкипер ходит по изгибающейся змеей палубе с длинной рейкой. После каждого измерения воды в трюме его лицо все больше мрачнеет.
Легче всех переносит шторм Гриня. Он ходит за отцом, и впервые за несколько дней у него на лице появляется подобие улыбки. Похоже, его радует шторм.
Рыбаки – народ, к штормам привычный, но и здесь есть подверженные морской болезни. Особенно тяжело женщинам.
Зоя лежит пластом с позеленевшим лицом.
Маруся как раз собиралась готовить обед, как вдруг все на плите, на столе, на полке загремело, двинулось и оказалось на полу.
Дима лежит на своем диванчике, уставившись взглядом в точку на потолке. Ему кажется, что если он сосредоточит на этой точке все внимание, то болезнь не сможет овладеть им. И ему долгое время, пока корабль идет на ветер, удается сдерживать позывы к рвоте. Но вот корабль поворачивается и попадает в килевую качку, и Дима с изменившимся лицом бежит к раковине умывальника.
Капитан дал команду делать оборот слишком поздно. Потом будут обсуждать, надо ли было в такой ситуации делать оборот, не лучше было бы пройти открытый всем ветрам плес и сделать оборот под крутым яром.
Лихтер послушно потянулся за «Иосифом Сталиным», а баржа все шла своим ходом, на север, навстречу ветру и шторму, и скоро произошло то, что неминуемо должно было произойти: «больная», соединяющая баржу с лихтером, лопнула как струна, один ее конец с силой ударил по железному гальюну лихтера.
– Петр Николаич! – закричал Кузьма, выскакивая из гальюна. – Тюрму оторвало!
– Мать вашу! Куда он попер? – Дворкин выскочил на мостик, замахал руками, пытаясь привлечь внимание на пароходе. – К барже! К барже надо идти!
Но со «Сталина» не поступало никакого сигнала.
– Кузьма! – заорал Дворкин. – Отдавай буксир!
– Да как же, Петр Николаич? Разобьет нас!
– Мой лихтер до одиннадцати баллов выдержит! А баржу или поломает или зальет! А у меня там кум!
Кузьма бежит на нос лихтера. Но неожиданно перед ним возникают рыбаки, крепящие веревками свою рыболовную снасть:
– Ты че, паря? Если бочки смоет – плакала наша рыба!
Громче всех верещит хохлушка, жена Петровича:
– Не дадим отдавать буксир! Пусть тащит до тихого места!
– Так баржу же!.. Потопит же!..
– Ну и хрен с ней!
– Там же люди!
– Врагов народа спасаешь?
– Там же дети!
– Мы тоже жить хотим!
– Петрович! – кричит с мостика Дворкин. – Уйми свою… Хгалю!
Но Петрович не вмешивается в перебранку.
Начальник конвоя с ужасом смотрит, как все дальше удаляется от них пароход с лихтером на буксире.
– Шкипер! – наконец приходит он в себя. – Дай сигнал! Чтоб теплоход за нами пришел!
Шкипер выносит из кладовки флаг, привязывает к флагштоку. Начальник конвоя, судорожно перебирая руками, сам поднимает флаг до середины мачты. Но корабль удаляется: спокойно, невозмутимо, равнодушно. Начальнику конвоя кажется, что это уходит от него его сытая, спокойная жизнь, а их несет в пропасть, в бездну, в черную яму.
– Шкипер! – кричит он. – Отдавай якоря!
Ему кажется, что еще можно удержаться в той жизни, если зацепиться за ее краешек якорями, продержаться до прихода той Силы, которая олицетворена у него в корабле «Иосиф Сталин».
– Товарищ лейтенанта! – кричит конвойный. – Они лезут!
– Стреляй! Стреляй без предупреждения!
К нижним ярусам в трюме подступает вода, зэки перебираются наверх, толпятся на лестнице, рвутся наружу.
– Александр Ксенофонтович! Вы здесь? Что же это? Что же с нами будет?
– То и будет – братская могила! Даже на северной земле нам места не нашлось.
– Александр Ксенофонтович, ведь если нас на палубу вытолкают, то конвоиры пристрелят!
– Как пить дать!
– Что же делать? Что-то надо делать, Александр Ксенофонтович!
– Вы помните стишки про коммунистов? Должны помнить, раз шесть языков знаете.
– Помню. Мне говорили, что такой памяти у людей не бывает.
– Помните про плотину, которую пробило? Читайте, да громко, криком!
– И пробило однажды плотину одну
На Свирьстрое, на Волхове иль на Днепре.
И пошли головные бригады
Ко дну…
Коммунисты, вперед!..
– Коммунисты, вперед! Коммунисты, слушай меня! Если мы не остановимся и не остановим других, то все погибнем! Призываю всех к порядку и спокойствию! Пустите меня к тамбуру! Я пойду разговаривать с конвоем!
– Жиды с коммунистами и здесь спелись!
– Здесь нет коммунистов!
– Неправда, есть!