– Братва, жить-то всем хочется! Послушаем батю!
– А на хрена такая жизнь?..
– Батя дело говорит! Пропустите его!
– Товарищи коммунисты и все разумные люди! Если мы не спасем себя, никто не поможет. Это я вам точно говорю. А спасут нас только порядок и дисциплина!
Начальник конвоя лихорадочно надевает на себя спасательный нагрудник, командует шкиперу:
– Спускай лодку!
– Да как я ее спущу в такую волну?
Начальник конвоя выхватывает пистолет:
– Спускай, твою мать!
Шкипер настраивает стрелу и лебедку, вываливает лодку за борт.
– Со мной поедешь! На пароход!
Шкипер отрицательно мотает головой в шапке, у которой все так же одно ухо опущено, другое торчит.
– Поедешь!
– Я судно не могу оставить! Даже если сам начальник пароходства прикажет!
Начальник конвоя прыгает в лодку.
– Товарищ лейтенанта!
– Я вернусь на пароходе! Никого не выпускать! Стрелять без предупреждения!
Волна накрывает лодку и начальника конвоя. Лодка всплывает вверх дном. Начальника конвоя нигде не видно.
– Товарищ лейтенанта! Товарищ лейтенанта!
В рубке парохода оцепенелое молчание. Четко выполняются команды, отдаваемые ровным голосом капитана, крутится штурвальное колесо. Но все уже не так, как прежде. Словно с выходом на этот страшный плес кончилась прежняя жизнь.
В радиорубке радист передает радиограмму:
«ЧР[1] сего семь мск мыса Убойного встретили штормовой шквал восемь баллов тчк семь сорок пять мск пошли оборот целью постановки каравана убежище тчк семь пятьдесят лопнула больная баржи тридцать четыре тчк баржа дрейфует штормовом месте взять ее буксир невозможно тчк постановки лихтера якоря последуем барже оказания помощи КС[2] Иванов».
– Эй, на посту! С вами говорит бывший начальник УВД генерал Бураков! Позовите начальника конвоя!
– Товарищ лейтенанта нету!
– Как нет?
– Товарищ лейтенанта волной накрыло!
– Тогда слушайте меня вы! Речь идет о жизни сотен людей, в том и числе и вашей! В трюм снизу и сверху хлещет вода! Если не действовать вместе, мы все пойдем ко дну! Я принял на себя командование в трюме, выпустите меня, надо решать, что делать!
– Товарищ лейтенанта приказал стрелять!
– Ну так стреляй, морда татарская! Пойми, нам бежать все равно некуда!
– Я открою! Только буду стрелять, если генерала не один!
– Да один я! Если обману, то стреляй!
Только у самого берега рыбаки сняли блокаду, пустили Дворкина на нос лихтера. Он ударил тяжелой кувалдой по гаку, тот разомкнулся, и буксирный трос с брызгами ушел в воду. Вслед за ним в воду упали два тяжелых якоря.
Пароход развернулся и пошел к барже. А ту спасительным течением увело с штормового участка, прибило к высокому берегу, закрывшему от ветра. Здесь в затишье шкипер отдал якоря.
Глазам всех на пароходе открылась странная картина. На всех восьми ручных насосах работали зэки, меняясь через несколько минут, раскачивались люльки-качалки, двери клеток были открыты.
Шкипер, задрав голову, выкрикивал бессвязные фразы вышедшему на мостик капитану:
– Он кричит: «Отдавай якоря!» Я говорю: хрен тебе, нас тут разобьет! Он говорит: «Садись в лодку!» Я говорю: я – шкипер, я свое судно не брошу, пусть хоть сам товарищ Сталин прикажет! Он говорит: «Я стрелять буду!» Я говорю: стреляй!
К шкиперу жался босоногий мальчонка в пальтишке.
С кучкой конвоиров беседовал внушительного вида зэк. Капитан с удивлением обнаружил, что он отдает тем указания, и эти указания выполняются. Что-то очень знакомое показалось капитану в фигуре зэка, но он не захотел копаться в памяти.
– Маруся! Ты Андрея не видела?
– Нет, дядя Петя! А что случилось?
– Нет Андрюхи! Неуж волной смыло?
Маруся подходит к борту, смотрит на спокойную зеленую воду.
Ей удивительно, что еще два часа назад эта вода бушевала, пенилась, накрывала лихтер с палубой, и Маруся шептала слова забытой молитвы. А сейчас все тихо, спокойно, как будто ничего и не было.
И эта вода забрала Андрея.
– Значит, так надо, – шепчет она.
На рейде Дудинского порта караван встречает катер. С теплохода на его палубу сходят капитан и Дима. Докторша смотрит им вслед и утирает слезу, но кто знает, кого она оплакивает: капитана, Диму, себя?
Лихтер подводят к огромному высокому морскому пароходу, на пароход поднимают мешки с картошкой, а на лихтер грузят уголь.
– Ну что, подруга, – говорит Зоя, побывав на «моряке», – прощевай, я с капитаном договорилась, на Диксон отправляюсь.
– До свидания, – говорит Маруся.
– А забавно все вышло, правда же?
Марусе не кажется забавным то, что произошло в эти несколько дней.
– Может, встренемся когда, еще что-нибудь учудим.
Маруся молчит.
– А ты, подруга, видать, себе на уме. Все ждешь-ждешь, добычу выбираешь покрупнее? Смотри, не оманись! Уж лучше, как я: бери, чё дают!
Баржу-тюрьму подводят к причалу порта, и тут звучит духовой оркестр. Зэки выходят под музыку из трюма, ступают на палубу и потом на берег, и не сразу понимают, что музыка встречает вовсе не их, а просто заведено здесь такое правило: играть духовому оркестру в честь лучшей зэковской бригады докеров.
Лихтер стоит на якорях в бухте, вблизи песчаной отмели, на которой местами лежит снег. Далеко на севере виднеются вечные полярные льды.
Маруся – в ватнике и в темном полушалке, осунувшаяся, повзрослевшая, – в рулевой рубке перечитывает письмо, которое неизвестно когда попадет в руки адресату. Маруся знает это, но ей нужно выговориться.
«Здравствуйте, дорогая мамочка и брат Саша!
Как вы поживаете там без меня?
У меня все хорошо».
Маруся смотрит куда-то вдаль, видит катер и фигуру Димы на диванчике.
«У меня все хорошо. Конечно, случаются всякие происшествия. А сейчас мы пришли за рыбаками. Теплоход поставил нас на якорь, а сам ушел на Диксон, на днях вернется и поведет нас собирать рыбаков.
Здесь уже наступили холода. Два раза шел снег. А однажды выглянуло солнце и получилось снова лето, как тогда, когда мы привезли рыбаков. Здесь летом очень красиво, много птиц, я настреляла столько куропаток и уток, что замучилась чистить.
Сейчас я на лихтере одна. Дядя Петя и Кузьма уехали на берег. Был еще кочегар Павел, но он ушел с рыбаками. Пристал к женской бригаде. А нам котел пока не нужен, топим печь на камбузе.
Мама, я по тебе очень-очень скучаю. Зачем я не послушалась тебя?»
Маруся долго сидит с письмом в руке. Из ее глаз катятся крупные слезы.
Дворкин и Кузьма с карабинами в руках идут по острову. За неширокой протокой с плавником на берегу начинается тусклая осенняя тундра. Солнце который уж день не появляется из-за низких облаков.
– Должны бы уж встречать, – говорит с беспокойством Дворкин, вглядываясь в строение на окраине острова. – Неужто за год по людям не соскучились?
– И как тут не страшно одним! Целый год без людей! – говорит Кузьма.
– А у кого еще первая ночь целых полгода? В октябре легли – в мае встали!
– Сейчас их поди уже не двое, а трое! – кривится в улыбке Кузьма.
– И это может быть! В тундре весной только плавник не размножается! – смеется Дворкин. – Ты вот что мне расскажи, Кузьма. Как тебя Зоя вокруг пальца обвела?
Кузьма молчит.
– Ты что, не знал, что она все караваны прошла?
Кузьма молчит.
– Что хоть она тебе сказала? Когда на Диксон собралась?
Кузьма смотрит куда-то вдаль, и что он там видит, кто ж его знает, но лицо его в этот момент – лицо человека, познавшего счастье.
– А ты знаешь, что она себя за сталинскую внучку выдает?
– Самозванство это, – уверенно говорит Кузьма.
– А ты почем знаешь?
– Да уж знаю, – многозначительно говорит Кузьма.
Они подходят к зимовью.
– Кузьма, ты осмотрись тут.
Дворкин опасливо входит в избушку. В лицо ему целится ствол карабина.
– Эй! – кричит Дворкин. – Что за шутки?
Обросший человек в тулупе с вырванным клоком на груди держит винтовку и не опускает. Дворкин всматривается в его лицо:
– Ты… Ты как тут? А мы думали, тебя волной смыло!
– Узнал, дядя Петя? – говорит бородатый мужчина, опуская винтовку. – Смыло, да я выплыл, вот и брожу два месяца.
– А этих, молодых-то, увезли чё ли?
– Увезли, дядя Петя. Погрузили снасти, рыбу и увезли.
– Вона, значит, как! А я с ними договаривался, что увезу. Рыбы обещали, шкурок.
Озадаченный Дворкин проходит к столу, садится.
– Ладно, коли так. И мне меньше хлопот. – Смотрит на мужчину. – А Дмитрия забрали.
– Меня б тоже забрали…
– А ты убежал.
– А я убежал!
– Петр Николаич! – раздается истошный вопль Кузьмы. – Здесь они, под навесом, теплые еще!..
Открывается дверь, мужчина стреляет не целясь. Кузьма падает, пораженный наповал.
Дворкин вскакивает на ноги, наводит на мужчину свой карабин:
– Брось оружие!
Мужчина откладывает винтовку в сторону.
– Дядя Петя, случайно это, рука дернулась от крика.
– А ну, выходи!
Мужчина идет к двери, переступает через Кузьму. Дворкин бросает взгляд на развороченную пулей голову, но этого мгновения достаточно: его карабин оказывается в руках мужчины.
– Сядь, дядя Петя, потолкуем.
Дворкин возвращается к столу, садится. Мужчина присаживается по другую сторону стола.
– Дядя Петя, успокойся. Да, я сбежал. Почему, тебе не понять. А бежал я при твоей помощи.
– Как при моей? – дергается Дворкин.
– Я твою карту срисовал, – мужчина стучит себя по лбу, – она мне хорошо помогла! Нигде не блудил, прямо так и вышел на место.