– Зачем ты этих, молодых-то?..
– Я, дядя Петя, на их огонь три дня шел, вчера вышел как раз напротив, плот из плавника связал, преодолел протоку. Я, дядя Петя, к людям шел! Я снова в людей поверил! И снова… В общем, встретили они меня пулями. Я упал, лежу как мертвый. Они подошли, а я им песок в глаза…
– Ловко. Не по-нашему. И тогда Пашку скрутил уж очень споро. Как будто обучался где.
Дворкин пытливо смотрит на Андрея, и тот отводит глаза.
– Не будем об этом, дядя Петя. Давай думать, как нам с этими…
– Пусть пока здесь лежат. А придет «Иосиф Сталин», все и расскажем. Как было.
Андрей качает опущенной головой.
– Расскажем, дядя Петя. Как было. – Вскидывает голову. – А было так. Их Кузьма убил.
– Когда? Да и зачем Кузьме убивать их?
– А ты видел шкурки? Вот он на них и позарился. Если хорошо продать, можно на юге домик купить и безбедно жить… О молодых-то кто знал?
– Да, считай, никто, кроме нас с Кузьмой. Мы их тайно провезли год назад.
– Вот на этом и стой, что, мол, Кузьма давно задумал… экспроприацию. Обмануть тебя хотел. А ты заподозрил неладное, и возмездие свершилось. Поверь, дядя Петя, копать никто не будет. Ты же сам говорил: закон – тундра, белый медведь – прокурор…
– А ты?.. С тобой-то как?
– А меня спрячешь на лихтере. Ну а там, в средней полосе, я спрыгну за борт – и прощай навеки!
Дворкин смотрит на Андрея тяжелым взглядом.
– А ведь наверняка, Андрюха, ты не троих, а четверых убил! Понимаешь? Баба-то, поди, беременной была!
Мотобот с двумя мужчинами на борту приближается к лихтеру. Маруся идет его встречать. И вдруг с удивлением видит, что рядом с Дворкиным совсем не Кузьма.
Мужчины поднимаются на палубу. У незнакомца одно ружье на плече, другое в руках. «Как у Робинзона Крузо на картинке», – думает Маруся.
– Андрей?! Вы? А где Кузьма?
Дворкин молча привязывает фалинь. Андрей, обросший, исхудавший, с ввалившимися злыми глазами, говорит Дворкину, не выпуская из рук оружия:
– Дядя Петя, приготовь мне место. А мы тут поговорим с Марусей.
– Нет-нет, – говорит Маруся. – Я не хочу.
Ей страшно оставаться одной с этим человеком.
Дворкин хмуро глядит на Марусю:
– Накипяти там воды побольше.
– Сейчас, дядя Петя!
– Только без шуток, дядя Петя, – предупреждает Андрей, – дело у нас с тобой слишком серьезное, чтобы шутить.
Ночь. Лихтер покачивает, и вместе с ним качаются звезды в иллюминаторе.
– Кто здесь? – вскрикивает Маруся.
И уже понимает, кто. И понимает, что вовсе не по рассеянности она оставила дверь каюты открытой.
Потом она лежит молча, неподвижно, безучастно, а Андрей говорит, говорит:
– Я сдался в плен. Все сдавались, но я… Я не хотел воевать за эту страну. И когда предложили… воевать против нее, я согласился, чтобы воевать за мою страну. Я думал, что был прав, пока… Пока не пришлось убивать… Таких, как Дима. И я понял, что больше не могу. И я перешел… к нашим. Меня судили. И я уже вышел, а те, кто не взял оружие и остался в плену, – сидят до сих пор, только уже у нас. Разве можно защищать такое государство? Но и воевать против него – преступление…
Маруся молчит.
– У меня не было выхода. У нас у всех нет выхода. Все, что мы делаем, – бессмысленно. И даже преступно. Надо разрушать, а начинать с себя, разрушить себя, не дать себе привыкнуть, смириться, забыть, стать щепкой. А Диму мне жаль. Я любил его, а он… Лишь только пропоет петух, как ты предашь меня… Так и произошло.
Маруся смотрит на Андрея.
– Да, это он рассказал про все наши разговоры, он выложил им все. Сам. И если бы я не ушел…
– Поклянись, что это так!
– Клянусь!
– Или сюда! – зовет Маруся. – Иди ко мне!
Андрей приближается, не веря своим ушам.
– Я буду с тобой, – говорит Маруся, – что же делать? Ведь я ему так верила, а теперь буду верить только тебе!
Она плачет, обнимает Андрея, прячет лицо в его вымытой и подстриженной бороде.
– Маруся! – шепчет Андрей. – Я знал, что чудо произойдет! Я верил!
А в своей каюте бьется в запертую дверь Дворкин.
Ранним утром Маруся и Андрей лежат, обнявшись, в тесной кровати. Вдруг Маруся вскакивает, бежит к иллюминатору и, чтобы лучше видеть, поднимает тяжелое стекло.
К лихтеру приближается катер, тот самый, который увез Диму. Ошибиться нельзя.
Андрей тоже встает и смотрит в окно.
– Это конец, – говорит он.
– Андрей! Беги!
– Куда? Нет, Маруся, пришла моя пора, прощай. – Глядит Марусе в глаза. – Помолись за меня. Святая ты моя Мария!
– Нет! – кричит Маруся. – Не пущу! Не отдам! Мы вместе уйдем!
Катер совсем рядом. В рубке торчит голова рулевого, а перед рубкой маячит до боли, до ужаса знакомая фигура.
– Маруся! – кричит Дима. – Меня выпустили!
За спиной у Маруся с треском распахивается дверь.
– Не надо! – кричит Маруся. – Не надо!
Раздается выстрел, и Андрей валится на пол с карабином в руках.
– Дядя Петя! Что ты наделал?
– Это по-божески, – бормочет Дворкин, усаживая Андрея у стены и меняя положение короткоствольного карабина в его руках, – по-божески. Он же и Кузьму, и моих крестников, и тебя, мою девочку…
Маруся выхватывает из его рук карабин и стреляет не целясь. Дима изумленно отнимает руку от груди:
– Кровь… Как больно… Маруся!
Заполярное кладбище. Пять грубых гробов, одна неглубокая яма. Дворкин, Петрович и еще несколько рыбаков закапывают могилу, ставят дощечку с надписью. Дворкин стреляет вверх из карабина.
– Раньше-то самоубивцев отдельно ото всех хоронили, – говорит Петрович. – А ты еще салютуешь.
Дворкин открывает хозяйственную сумку, достает бутылку водки и стаканы.
Молча выпивают, крякают. Рыбаки, потоптавшись, направляются к выходу, осторожно ступая по доскам, проложенным по тундре.
Дворкин и Петрович, оба в дождевиках, надетых на ватники, в кирзовых сапогах и зимних шапках, стоят у земляного холмика. Петрович несколько раз взглядывает на Дворкина, но так и не решается что-то спросить. Дворкин начинает сам:
– Я Андрюху-то не со страху так посадил, чтоб про самоубивство подумали. Он бы и сам, я только помог ему… В своей жизни запутался, других загубил, Марусе жизнь сломал, дочке моей…
– Я ведь догадывался…
– Об чем?
– Считай, обо всем. И про Марусю тоже.
– Моя… Моя кровь! И ведь пошла поперек папки! Я старшине катера так сразу и говорю: «Пиши протокол, что в Димитрия Смирнова стрелял я!» А дочка: «Нет, я, я!» – Дворкин всхлипывает. – Эх, Маруся, Маруся! Как же ты поперек папки-то пошла, не позволила мне твой грех на себя взять?
Дворкин плачет – как-то не по-мужски, открыто, некрасиво, гримасничая толстым лицом.
– И Димитрия жалко. Хотя он и Андрюху под монастырь подвел, и капитана сдал…
– Ты, Николаич, говори да не заговаривайся! – строго говорит Петрович. – «Под монастырь», «сдал»… Что он, фашистам на допросе, что ли, военную тайну выдал? Он нашей, советской власти, рассказал то, что знал, что видел, а уж власть будет решать по справедливости.
Дворкин смотрит на Петровича так, словно видит его впервые. Мгновенное прозрение меняет выражение его лица, сушит глаза, они становятся острыми, как у охотника.
– Так вот, выходит, кто у нас ссучился! На Кузьму-то я зря грешил, у него другая беда: он на вахте «Поэму о Сталине» писал! А это мой кум Петрович! А все с того началось, что ты свою старуху бросил, на молодую полез, а силы не те. Вот и хочешь утвердиться, к власти примазаться, зассранец!
– Ты за эти слова ответишь!
– Ты хоть понимаешь, что все это на твоей совести? – кричит Дворкин, кивая на могилу. – Димитрий! Андрюха! Кузьма! Крестники мои! Дите их неродившееся! Дочь моя Маруся грех на душу взяла, кровь пролила!
Еще не зная, как поступит в следующий момент, он поднимает карабин.
– Николаич! Не вздумай!!!
Петрович хватается за ствол, дергает его на себя. Раздается выстрел.
– Ну вот, – говорит Дворкин умиротворенно, – ты сам, Петрович, все и решил, и слава богу. Теперь у нас с тобой, Маруся, одна судьба. Где ты, дочечка моя?
А Марусю везут в воронке по грязной разъезженной улице. Автомобиль выскакивает на горку, и Маруся сквозь зарешеченное окно видит далекий берег, на котором местами лежит снег, и ей кажется, что там белый город, где живут красивые, добрые и счастливые люди.
Жизнь Клима Гордеева
Глава первая
Клим родился в марте сорок третьего на случайной зимовке и назван был по имени теплохода немецкой постройки «Клим Ворошилов», чей караван из трех лихтеров и семнадцати барж застрял поздней осенью во льдах на пути в Северный порт. Женщин и ребятишек расселили по домам в убогой деревушке неподалеку, а мужики до самого Нового года жили на теплоходе и лихтерах, валили лес и строили дом, куда потом перешли жить. Сам же теплоход под командованием ссыльного капитана дальнего плавания Маркова, оправданного перед самой войной, и головной лихтер Степана Гордеева, груженный углем, стояли под парами всю зиму, и Клим появился на свет в шкиперской каюте, укутанной для тепла снаружи войлоком и обитой досками. И когда, казалось, самое трудное и тяжелое было пережито, настали теплые солнечные дни и растаял снег на надстройках, мать Клима умерла, сгорела в несколько дней, но Степан не потерял головы, а схватил в охапку закутанного в несколько одеял сына и побежал в деревню, где на квартире у одних стариков жила матроска с «Клима Ворошилова», родившая в феврале девочку. Степан бросился перед молодой женщиной на колени и неожиданно зарыдал, даже не зарыдал, а заревел страшно, по-звериному.
Как ни старались речники всю зиму, строя из бревен и намороженного льда дамбу, ранний ледоход похоронил их надежды, разломав и потопив все баржи. С тремя лихтерами на буксире «Клим Ворошилов» пришел в пункт назначения вслед за льдом, и капитана сразу арестовали. На месте зимовки остались покореженные и затопленные баржи да могила матери Клима, а его семнадцатилетняя кормилица (ее звали Аней) стала его мачехой. И еще у него появилась сводная сестра Надя.