н приготовлю!» И Надя вышла к ужину причесанная, подкрашенная, принарядившаяся, но Клим думал лишь о том, что ждет их впереди, ночью, поймет ли Надя, что они должны быть вместе. И Надя поняла его правильно, и у них была чудесная ночь, необыкновенную остроту которой придавала беременность Нади.
Утром он решительно объявил ей, что они должны пожениться: «Пусть отец сам не позорится и тебя не позорит! А мы по всем документам не брат и сестра, нас распишут в два счета!» – «А где мы будем жить?» – «Здесь! Я устроюсь на рейдовый теплоход и встану на очередь как молодой специалист!» – «А… А Степан?» – «Ты кого любишь: меня или его?» – «Тебя!» «Так в чем же проблема?» – «Он убьет нас», – сказала Надя и посмотрела на свой живот. «Не убьет», – не очень уверенно ответил Клим, а про себя подумал, что надо не ждать, а напасть первым. Он зашел в магазин, потом поднялся в диспетчерскую, и его вывезли на рейдовом катере к лихтеру. Отец, заметно постаревший, встретил сына, одетого в командирскую форму, радостной улыбкой, обнаружившей отсутствие нескольких зубов: «Здравствуйте, товарищ штурман!» – «Здравствуйте, товарищ шкипер!» Потом они сидели в шкиперской каюте за столом, на который Клим выставил свои покупки: водку, колбасу, консервы. После первого стакана – на флоте других доз не признавали – Клим пристально посмотрел отцу в глаза: «Отец, приготовься. Я скажу очень неприятное для тебя, но ты должен все понять и – принять». Отец испугался и стал еще старше: «Ты что? Ты – о чем? Что с Надей?» – «С Надей – порядок. Мы решили с ней пожениться. И ты не вздумай нам препятствовать!» – «Ты? С Надей? Да у нас же дитё будет! Да она же – моя!..» – «Никакая она не твоя! И не ломай ей жизнь! А дите от тебя никуда не денется, внуком твоим будет!» – «Внуком?.. Каким внуком?» И тут Клим ударил кулаком по столу: «Все! Кончилось твое время! И не позорь больше Надю! Останься человеком! Иначе, – Клим наклонился над столом, – я все раскопаю про Анину гибель, я свидетелей найду!» Отец посерел лицом: «Каких… свидетелей?» Клим понимал, что никаких свидетелей он искать не будет, да их и нет в природе, а Надя не в счет, но продолжал напирать на отца: «Ты знаешь каких! И не думай, что у Нади только я защитник. У нее отец есть!» – «А, ты же с Плотниковым плавал! Выходит, он тебе все рассказал?» Отец склонил голову и долго молчал. Потом махнул рукой: «Наливай! Твоя взяла! Живите! А про Аню ты зря, сама она, не смогла мне Надьку простить».
Следующим важным шагом был поход в «кадры», где всем заправлял тот самый Коркин, у которого Аня «выхлопотала» место на дебаркадере и трехкомнатную квартиру. «Я женился на дочери Анны Сергеевны Гордеевой, – сказал Клим, пристально глядя в глаза кадровику, – вы ее должны помнить!» Коркин кивнул головой: «Я всех помню. Должность такая». – «Моя жена беременна, я прошу предоставить мне работу на рейдовом флоте». Коркин неожиданно осклабился в страшной улыбке, открывшей редкие прокуренные зубы: «Мастером пойдешь? В мехцех?» – «Пойду!» – «Тогда дуй к главному!» – «К Волохову?» – обрадовался Клим, следивший за карьерой любимого капитана. Коркин вздохнул: «Потеряли мы Волохова!.. Да я не в том смысле, жив он и здоров, только работает в поссовете, председателем. Года не прошло, как избрали, но уже слышно, что выше пойдет. А на цех, – обстоятельно, словно докладывая руководству, рассказывал Коркин, – поставили Власова. Они к нам двое прибыли по направлению из института три года назад: Власов Григорий Петрович и Белкин Федор Михайлович. Тоже поначалу мастерами были. Власов – тот армию прошел, в партии состоит, порядок знает, мы его через год в начальники цеха двинули, а как Волохова избрали на советскую работу, он его место занял. Ну а Белкин к тому времени освоился, авторитет среди рабочих заслужил, а то поначалу многие над ним посмеивались: мол, ему надо сначала ученичество пройти. Теперь он заместо Власова. Так что становись в очередь!» – «В какую очередь?» – «А вот в какую! – Коркин высоко над собой поднял неожиданно длинный палец: – Уходит на пенсию или не дай бог умирает наш министр, так? Замминистра становится министром, начальник главка – замом, начальника пароходства ставят на главк, его зам становится начальником, директора завода ставят замом, главный инженер завода – директором, начальник цеха – главным инженером, мастер – начальником цеха». – «А прошлый министр тридцать лет сидел на своем месте!» – засмеялся Клим. – «Ну это я так, фигурально…» Так в одночасье решилась судьба Клима. Ему отвели кабинетик, в котором он почти не бывал, носясь по заводу, и самыми радостными мгновениями в его жизни была дорога домой после работы. Надя ждала его, он обнимал ее, пахнущую домом, счастьем, любовью, умывался над тазиком, и она поливала ему из ковша на руки и на шею, потом они долго ужинали, иногда ходили в кино или просто гуляли, пока их вконец не заедали комары.
Больше всего по работе пришлось общаться с Белкиным и Власовым, совсем недавно бывшими в его шкуре. Только держались они с ним по-разному, все же сказывались возраст и должностное положение Власова, а может, и семейное: он стал очередным мужем ботанички Зинаиды. Но к Волохову обратиться пришлось, и без него так бы легко его брак с Надей не зарегистрировали. Пришлось искать документы той зимовки и свидетелей, чтобы подтвердить рождение Клима и смерть его настоящей матери. В самом конце июня Клима вызвали к начальнику цеха, только за столом сидел не розовощекий Федор Михайлович, а Волохов: «Ну что, Клим Степанович, как дела?» Клим оторопел: значит, Коркин ошибся, и Волохов пошел не вверх, а вниз? «Тяжело, Юрий Васильевич, – признался Клим, – с нарядами только-только разобрался, нас же этому не учили. Нормы очень завышенные…» Волохов вздохнул: «Это да, все жалуются». – «Я не жалуюсь. Вы спросили, я ответил», – «Молодец, что не жалуешься! Федор Михайлович, – Волохов кивнул на стол начальника цеха, – говорит, что стараешься». Волохов поднялся на ноги: «Пошли проводишь. Я стараюсь хоть раз в неделю бывать в заводе, по цехам пройтись. Как говорится: приятно вспомнить, и полезно, ведь наш поселок только заводом и живет». На улице повернулся к Климу: «Ну что, жених, приглашай на свадьбу! Документы на вас с Надеждой пришли, в первую пятницу июля и проведем регистрацию». – «Спасибо, Юрий Васильевич, – прошептал Клим, – если б не вы!..» – «Да я ради детей Анны Сергеевны – все сделаю!» Клим потупился. «Гостей-то много будет?» – «Каких… гостей?» Волохов захохотал и перед Климом возник его любимый капитан «Иртыша»: «Ты как первый раз… женишься! А я что, не гость? Жалко, моих девчонок не будет, я их отправил на юга на все лето, пусть Вика отдохнет перед десятым классом. А пригласить надо, – он взглянул на окна второго этажа заводоуправления, где располагалось начальство, – директора, главного, Коркина, Федора Михайловича… Я договорюсь со столовой и закажу обед. После регистрации прокачу по поселку на своей “Волге” и к пяти часам подъедем к заводоуправлению». У Клима голова пошла кругом: «Юрий Васильевич, я даже не знаю!.. Вы прямо!..» – «Эх, Клим! А что бы я сделал, если б ты на моей Вике женился? Может, подождешь года два?» – «Юрий Васильевич, вы шутите?» – «Конечно, шучу! А ты серьезный очень, Клим. У нас на “Иртыше”, знаешь, какие шутники были? Оттого и работа спорилась. А тот, кто шуток не понимал, у нас не задерживался. И еще: тебя спросят: как дела? А ты: лучше всех! Имей это в виду, если хочешь стать командиром».
Для приличия Клим послал радиограмму отцу, но ответа не получил; он знал, что, обратись он к Волохову, Степана нашли бы через час, но обращаться не стал. Зато как раз приехало несколько одноклассников, закончивших первый курс, а новый главный инженер пришел на свадьбу со своей красавицей женой, которая в зеленом струящемся одеянии еще больше была похожа на змею. «Ой, как неудобно, – шепнула Надя, оправляя на заметно выпирающем животе белое выпускное платье, – надо было Зину-то пригласить!» Начало застолья больше напоминало юбилейно-поминальное мероприятие, потом начальство сгрудилось вокруг директора и стало обсуждать заводские проблемы, и тут опять выручил Волохов, метнувшись к радиоле: «Свадебный вальс!» Клим потоптался с Надей положенное, усадил ее и, шепнув: «Пошел исправляться!», направился к ботаничке. Помня Сонины уроки, вначале обратился к ее мужу: «Григорий Петрович, разрешите пригласить Зинаиду Марковну на танец!» Танцевала Зинаида Марковна превосходно, но вынуждена была отдать должное и Климу: «Гордеев, я не узнаю тебя! Был таким… А стал!» – и тут уже Клим вспомнил «заветы» Волохова: не надо быть слишком серьезным: «Тем выше заслуги моих любимых учителей!» И коснулся губами ее запястья. «Спасибо! Не ожидала! И за приглашение спасибо!» – «С пятого класса мечтал с вами потанцевать!» «И ведь за словом в карман не лезет! – восхитилась Зинаида. – Только я про приглашение на свадьбу. Юра… Юрий Васильевич сказал, что ты хотел пригласить всех учителей, а почему никого нет?» Клим не раздумывал ни секунды: «Так вы с Татьяной Петровной для меня и есть все учителя, только она на юге!» И тут лицо ботанички исказилось, словно от укуса хищника из «живого уголка», она оглянулась, Клим увидел встречный взгляд Волохова и вдруг все понял и про ее неожиданное появление, и про ее оговорку «Юра». И Зина поняла, что он все понял, и поспешила откланяться: «Спасибо за танец, Гордеев. Ты далеко пойдешь!» Вскоре ботаничка подошла к ним с Надей: «Григорий Петрович остается, а я, пожалуй, пойду, дочка одна дома. Клим, надеюсь, проводит? Здесь недалеко».
Жили главный инженер с Зинаидой Марковной в кирпичной четырехэтажке по переулку, начинавшемуся у заводских ворот, но она повела его по темной и безлюдной «шоссейке» в сторону соснового бора. Всего пять лет назад на месте новых домов был пустырь, на котором школьники бегали кроссы и сдавали зачеты по лыжам, а в сосновый бор Зинаида водила их зимой по глубокому снегу собирать семена…«Гордеев, ты, может, возьмешь даму под руку?» Он пошел рядом и попытался приспособиться к ее шагу, но этому мешала ее не очень уверенная походка. «Уже лучше. Только, знаешь, Гордеев, я замерзла!» И он набросил ей на плечи свой черный, специально купленный на свадьбу пиджак. «Ну вот что хорошего в тебе было? Встанет: и в час по чайной ложке! Пока предложение закончит – уже не помнишь, с чего и начал! Прямо убила бы!» – «Спасибо, что промахнулись!» – «Зато ты не промахнулся! Только цель какая-то странная! Ты же Вику любил! Или?..» – «Или, Зинаида Марковна!» Она остановилась и повернулась к нему; в темноте ее взгляд казался диким, глаза – огромными, лицо – незнакомым: «И у меня всю жизнь: или! Когда-то я очень любила одного человека, но между нами встало вот это самое “или”: война!» – «Он… не вернулся?» Она покачала головой. «Его убили… И меня тоже… А может, меня убили еще раньше… Мы с мамой столько пережили, что я возненавидела людей и полюбила зверей. Летом сорок первого нас снова уплотнили, – а когда-то мы жили в этой квартире одни с папой, мамой, бабушкой и домработницей, – и в отнятую у нас комнату вселились эвакуированные: врач Вера Петровна и ее сын Вадик. Он стал учиться в нашем классе, и мы полюбили друг друга. Мы окончили школу в сорок втором, я поступила в пед на биологический, он – в медицинский. Я не знала, что он несколько раз просился на фронт. Осенью его забрали в армию, а весной Вере Петровне