– Речь идет не о десяти минутах, и вы сами это знаете, Энджел. Жить вам еще очень долго. Один человек в Калифорнии после такой операции живет уже восемнадцать лет...
– Только, ради Бога, не надо промывать мне мозги этой статистикой. Иначе меня стошнит, и сестре Рэчел придется мыть тут пол. Верите ли, ничто не придает мне так много сил, как мысль, что я смогу еще долго жить, если буду пить морковный сок и делать зарядку. – Он саркастически рассмеялся. – Мне ведь дали вторую жизнь – о-хо-хо! Просто мне придется себя вести, как Ричард Симмонс[1].
Алленфорд, мягко улыбнувшись, выпрямился.
– Ладно, про Ричарда Симмонса мы с вами еще побеседуем, а пока что пойду узнаю результаты биопсии. Надеюсь, с ними все в порядке.
Энджел зарычал:
– Если будете каркать!
Алленфорд выразительно посмотрел на Мадлен и вышел из операционной. Энджел уже открыл рот, желая что-то сказать Мадлен, но его предупредил стремительно вошедший в операционную доктор Маркус Сарандон.
Энджел картинно завел глаза к потолку.
– О Господи, еще один эскулап... И выглядит совсем как Малибу Кен[2].
Маркус в ответ откровенно рассмеялся. Он взглянул на Мадлен, поймав ее утвердительный кивок, затем повернулся к Энджелу.
– Как я вижу, наша кинозвезда подчас бывает чрезвычайно проницательной.
Энджел против желания улыбнулся:
– Туше, док.
Маркус протянул ему руку:
– Меня зовут Маркус Сарандон. Я буду... ну, в общем, помогать Мадлен ставить вас на ноги.
Энджел нахмурился.
– Это еще зачем?
Мадлен поспешно подошла к кровати Энджела.
– Я все тебе потом объясню. Сейчас ты просто слушай, что говорит Маркус. Он отличный парень.
– То же самое я могу сказать о Клинте Иствуде. Но этого недостаточно для того, чтобы Иствуд был моим врачом.
Маркус вытащил из кармана голубенький блокнот.
– Вот ваш ежедневный календарь. Тут указаны количества лекарств и время, когда их нужно принимать. Сперва посмотрите, а после мы с вами поговорим. Лучше, если разговор состоится уже завтра.
– Я не хочу говорить об этом завтра. Маркус улыбнулся.
– Восхитительный пациент. Что ж, прекрасно. Тогда я буду говорить, а вы послушаете. – Лицо Маркуса вновь озарилось очаровательной улыбкой, и он вышел из палаты.
Энджел взял календарь и швырнул его в другой конец комнаты.
Вздохнув, Мадлен подняла его и положила в ногах его кровати. Затем пододвинула свой стул.
– Ты ведешь себя прямо как избалованный ребенок.
– Заткнись.
Она улыбнулась.
– Да, чувствую, ты возвращаешься к жизни, Энджел. Интересно, что будет дальше? Станешь оттачивать на мне свой язычок?
– Ох, только вот этого не надо...
– Ты посмотри, ведь от тебя на всем этаже никому житья нет!
Энджел мрачно посмотрел на Мадлен.
– А ты хоть представляешь, каково мне самому приходится?! Лежу тут дни и ночи напролет, позволяю врачам делать с собой все, что им заблагорассудится. Иногда мне кажется, что я не живой человек, а какой-то кусок говядины. И я мечтаю... – Он вдруг как-то вмиг поскучнел и, не докончив фразы, сказал: – Уходи, Мэд.
Она наклонилась к нему поближе.
– Что случилось, Энджел?
Он помолчал несколько секунд, прежде чем ответить.
– Знаешь, я все о Фрэнсисе думаю. И снится он мне постоянно. Начинаются сны всегда по-разному, а кончаются одинаково. Мы какое-то время с ним разговариваем, а потом он протягивает ко мне руку. Сердце у меня начинает бешено колотиться, как птица за стеклом. Он что-то шепчет никак не удается разобрать, что именно, – а потом берет меня за руку и исчезает. Но и это еще не все. Такое чувство, словно он каким-то образом оказывается внутри меня. Вчера я попросил эту жирную медсестру, Бетти Буп, или как там ее, не может ли она включить другую радиостанцию. Я попросил ее найти что-нибудь из «Битлз». – Он вздохнул.— – «Битлз», черт побери. До операции я ничего, кроме «тяжелого металла», не слушал. Такого, от которого так и тянет скинуть всю одежду, остаться нагишом и хорошенько нюхнуть кокаина. А сейчас меня тянет слушать песни вроде «Yesterday». – Энджел посмотрел на Мадлен тоскливым взглядом. – Я чувствую, что потихоньку схожу с ума, Мэд.
Она сидела неподвижно. Сердце ее сильно билось в груди. Это было характерно для тех, кому пересадили сердце: считать, что в них вселилась личность донора. Но в том-то и дело, что Энджел не знал, что в его груди находится сердце Фрэнсиса. Не мог Энджел чувствовать подобные вещи – с медицинской точки зрения это был сплошной абсурд.
– У нас в клинике работает прекрасный психиатр, Энджел. Она отлично понимает, через что тебе пришлось пройти. То, что с тобой происходит, – вполне нормально. Но лучше тебе поговорить с ней.
– Вот только этого мне сейчас и недостает – – еще один доктор. Да, ты еще не знаешь одной важной детали. Вчера ночью я попросил стакан молока.
Мадлен не знала, что на это ответить.
– Нежирное молоко тебе даже полезно.
– Будешь разглагольствовать, как какой-нибудь зануда-врач, можешь сейчас же убираться отсюда. Я ведь пытаюсь тебе объяснить. – Он тяжело вздохнул, запуская руки в свои спутанные волосы. – Впрочем, все это совершенно не важно...
Она придвинулась совсем близко.
– Что именно?
Он посмотрел на Мадлен. От его усталого, печального взгляда у нее сердце разрывалось.
– Вы, доктора, говорите, что дали мне «жизнь», словно речь идет о главной роли в фильме Спилберга. Но ведь в том-то и дело, что это уже как бы не моя жизнь, Мэд.
Мое новое сердце как ботинок неподходящего размера. Я никогда не смогу забыть, что родился на свет не с этим сердцем. Может, если бы Фрэнсис сейчас был жив или рядом со мной был человек, с которым я мог бы обо всем поговорить, кто-нибудь, кто просто взял бы меня за руку... А вообще, не знаю... Я чувствую себя каким-то уродом... Она взяла его руку и мягко сжала ее в ладонях.
– Я здесь, Энджел, с тобой. Он попробовал улыбнуться.
– Я не хотел тебя обидеть, Мэд. Но ты, как мираж, увидеть можно, а потрогать нельзя. Иногда мне даже кажется, что все наше общее прошлое я выдумал. Тот беззаботный парень никак не мог быть мною. А вот тот, который на новеньком «харлее-дэвидсоне» умчался из города, – тот гораздо больше на меня похож.
Она смотрела на него и видела одиночество и боль в глазах Энджела. Она переживала вместе с ним так, что в эту минуту чувствовала настоящую боль в груди. Ей было невыносимо жаль и Энджела, и Фрэнсиса. Она хорошо знала, каково это – внезапно потерять очень близкого человека. В таком несчастье может помочь только вера, а если ее нет, то человека поглощает пустота.
А Энджел никогда ни во что не верил. И меньше всего он верил в себя.
– Это сон, который со временем забывается, – она наклонилась к нему. – Разве ты забывал меня, Энджел?
Мадлен уже давно собиралась задать ему этот вопрос, и как только слова были произнесены, Мадлен увидела ответ в его глазах. В них была боязнь ответить правду.
– Нет, – спокойным голосом произнес Энджел.
– Я понимаю, что я – не Фрэнсис, не твоя семья. Но пока я здесь, я стану помогать тебе и никуда не денусь.
– Это правда? – хриплым голосом спросил он.
Мадлен кивнула:
– Именно поэтому я не могу больше оставаться твоим кардиологом. Дальше тебя поведет доктор Маркус Сарандон. Он отличный терапевт. Ну а я... я буду поблизости, если вдруг буду тебе нужна. Останусь на правах друга.
Он нахмурился.
– Что-то не совсем понимаю...
– Я слишком эмоционально принимаю все, что с тобой происходит. – Она перевела дух и продолжила: – Слишком переживаю за тебя.
Несколько секунд Энджел молчал, внимательно разгля дывая Мадлен, затем сказал:
– Я совсем не заслужил такого отношения к себе, Мэд. Она поспешно улыбнулась ему:
– Разумеется.
– – Можешь спросить у Фр...
– У Фрэнсиса, – твердо договорила Мадлен, и улыбка сошла с ее лица. Повисла неловкая тишина.
– Он любил тебя, – внимательно глядя ей в глаза, произнес Энджел.
На какое-то мгновение ей стало так тяжело, что она не могла и слова вымолвить. Наконец кивнула:
– Он и тебя тоже очень любил.
– Мне все время его недоставало. Даже странно... мы столько лет провели врозь, но я всегда знал, что он находится не дальше чем на расстоянии телефонного звонка. Я, может, вообще не думал о Фрэнсисе, так только, наливал себе очередной стаканчик и говорил, что как-нибудь утром, мол, звякну. И конечно, так ни разу и не позвонил. А вот теперь его не стало, и мне его так страшно не хватает...
Мадлен не смогла удержаться: протянув руки, взяла лицо Энджела в ладони и стала напряженно смотреть в его красивые глаза, стараясь, казалось, заглянуть ему в самую душу.
«Фрэнсис, – подумала она. – Там ли ты сейчас? О, если бы это было так...»
Надо было действовать решительно.
– Ты ведь понимаешь, что он не единственный близкий тебе человек, – спокойным голосом произнесла она.
При этих словах Энджел нахмурился. А как только смысл слов дошел до его сознания, лицо у Энджела изменилось, в глазах возникло выражение неприкрытого страха. Энджел покачал головой.
– Не надо, Мэд, – сказал он. – Не нужно сейчас об этом.
Но Мадлен не отвела взгляда. Едва ли не впервые в своей жизни она чувствовала в себе силы, чтобы контролировать ситуацию, и, Господи, какое это было приятное чувство. Она медленно улыбнулась.
– Ее зовут Лина.
Глава 20
Энджел долго ворочался на кровати, наконец смяв подушку, сунул ее себе под голову. На экране телевизора шла реклама.
Взяв пульт дистанционного управления, он «пробежался» по всем каналам. В одном из выпусков низкопробных псевдоновостей он увидел собственную фотографию, занимавшую весь экран. Затем появилась фотография его экономки из Лас-Вегаса – она была жутко накрашена, сильнее, чем Робин Уильямс в «Миссис Даутфайер». Изображение ожило, и экономка принялась что-то неразборчиво бормотать на счет того, что Энджел никогда не убирал за собой постель и вообще частенько забывал оставить чек за оказываемые его услуги. Зат