Екатерина СоловьеваСны Николая Закусина
Глава 1. Кто такой Хитлер?
Коля Закусин проснулся с криком. Он тяжело дышал в темноте душной избы, пропахшей квашнёй для теста у печки. Из-за старой занавески уже пробивался серый рассвет, но в сумраке мальчику всё ещё чудился кошмар: кричащий на трибуне дядька в серой форме. Непонятно, что в нём было страшного, кричал он вовсе не на Колю, а что-то о величии страны. Но при одном взгляде на него мороз продирал до костей.
В свои семь лет Коля боялся только одного человека — отчима. Тот больно драл его за ухо, бывало, пинка давал ни за что. Но дядька в кошмаре почему-то был намного страшнее. От него пахло смертью.
— Коля! Коля, ты чего кричал? — мама Зоя сонно ёжась в сумерках, заглянула за занавеску, где на сундуке спал сын.
— Мама… — у Коли почему-то перехватило горло. — А кто такой Хитлер?
— Кто? — переспросила она и вдруг, прислушавшись, обернулась, быстро зашептала. — Выдумщик ты у меня. Опять что-то выдумал. Говорила я тебе, не бегай допоздна, а теперь…
— Зоя! — заорал дурниной отчим из-за занавески. — Опять твой пащенок мне спать не даёт! А ну давай его сюда! Я ему покажу, как кормильца семьи будить!
Отчима Коля хотя и боялся, но больше презирал. Злобный был мужик, да и пьяный всё время. Сразу его возненавидел, как в доме появился. Непонятно, зачем мать его приветила.
Мама Зоя скрылась за занавеской, что-то успокоительно шепча мужу. Тот буркал в ответ что-то злобное и всё порвался встать, скрипя половицами. Наконец вроде всё затихло, но отчим всё же выплюнул напоследок:
— Неча ему тут мой хлеб есть! Чтоб духу его к вечеру здесь не было!
Весь день Коля сидел дома, боялся выйти. Перебирал свои сокровища: деревянную лошадку, игрушечную саблю, подаренную отцом. Вспомнил, что зарыл под забором пару найденных в огороде гильз и чей-то коготь. Откопал и перепрятал на всякий случай.
А к полудню мать сунула Коле узелок с вещами и кусок пирога с черёмухой.
— Ты, Коля, поживи пока у отца, — говорила она, виновато пряча глаза и неловко гладя его по вихрастой макушке. — Георгий, он отойдёт… потом. И вернёшься. Да, сынок? Вон, отец-то, за речкой живёт. Ольга-то, жена его, тебя, поди, не обидит…
Коля смотрел в её серые глаза, точь-в-точь такие же, как и у него, и вдруг почуял, будто земля уходит у него из-под ног. И дом, в котором он вырос, со старой черёмухой в палисаднике, с маленькой кухонькой и цветным куском рубероида во дворе, стал разом таким чужим и незнакомым. Мальчик молча развернулся и пошёл в сторону моста, сглатывая слёзы. Там, за речкой Лаей, был дом отца и его жены.
А в этот дом он больше никогда не вернулся.
На дворе был 1922 год.
Глава 2. Новая жизнь
— Коля! Коля! Папка приехал! — закричала со двора мама Оля.
Коля бросил копать червей для рыбалки на огороде и кинулся бежать по борозде к дому.
Всего за год он стал звать жену отца мамой. Она, мама Оля, и правда, его не обижала. Маленького росточка — отцу по пояс, шустрая, черноглазая, с утра печку топила, чугунок с картошкой ароматной доставала. Ещё пирогами с ревенем справно кормила да шаньгами. Когда Коля уснуть не мог на новом месте, всё гладила его по голове, а другой рукой — себя по беременному животу и тихо-тихо колыбельную напевала. Мама Оля вообще всегда руку на животе держала, будто защитить ребёнка пыталась. Коля как-то спросил об этом тайком у отца. А тот весь помрачнел, сел на завалинке и самокрутку достал. Задымил, надвинул кепку пониже, чтоб глаз видно не было, и заговорил негромко.
— Ты, Колька, большой уже, тебе можно знать. Слыхал, поди, что я в Красных Орлах воевал?
Коля кивнул.
— Ну вот. А до того, как пойти с Красной Армией воевать, я в партизанском отряде был. В восемнадцатом году летом захватили нашу Лаю беляки. Пришлось нам, значит, тогда отступить с позиций, спрятаться. А беляки-то, Колька, звери же. Они давай по домам стучать: кто тут красных прячет. Стреляли сразу, без разбору всех, кто за наших. И какая-то сволота на маму Олю нашу показала. Мол, жена партизана. Ну беляки схватили её и повели убивать…
Он помолчал, затянувшись так сильно, что из ноздрей пошёл синий папиросный дым. Потом хрипло договорил:
— А она «тяжёлая» была, вот как сейчас. Вот-вот родит. Кто-то, видать, вступился тогда за неё. Да поздно. Братик твой не выжил. Схоронили мы его. Там, на нашем кладбище. На кержацком.
— Вот гады! — от души припечатал тогда Коля. — Поганые беляки!..
Отец тяжело вздохнул и раздавил докуренную папиросу о подошву сапога.
А сейчас он, в кепке и жёлтой рубахе, уже въезжал во двор на телеге. Каждый его приезд был праздником: всё время он что-то вкусное привозил. То сахарную голову здоровенную, то сыр, то мёд. А бывало, инструмент новый или ткани отрез.
Мама Оля уже обнимала его и Коля тоже повис на отце — высоком, как каланча.
Отец Иван широко улыбнулся.
— Ну что, семья… в город к осени поедем. В Нижний Тагил. Там уже наш дом достроят. И школа новая там строится. И там всем учиться можно будет. Не как в здешней — только детям заводских… А тебя, Колька, учить надо! Чтобы в люди вышел! — отец одобрительно потрепал сына по вихрастой, неровно стриженой макушке. — Да и нам с мамой Олей полегче будет…
А это было летом 1924 года.
Глава 3. Саботажник
На улице Жилкооперации в новеньком бревенчатом доме, ещё пахнущем сосной, в квартире на втором этаже плакали трое: мама Оля, её восьмилетняя дочка Галинка и шестилетний сын Серёжка.
— Забрали, забрали нашего папку! И не отдают! — причитала Галинка.
Мама Оля молчала, только гладила её по волосам, заплетённым в тёмные тугие косы. Прижав к себе сына, гладила его по растрёпанным прядям. Под застиранным передником она прятала круглый беременный живот.
— Сегодня к нему ходила, молока и пирог передала, — негромко говорила она. — Передачу-то забрали, а к Ване так и не пустили. Саботажник он у тебя, говорят.
— Три месяца уже прошло… — звеняще проговорил семнадцатилетний Коля Закусин, откинув со лба густую тёмную прядь. — И ничего не говорят. За что его, мама Оля? Он же красный партизан! Красный Орёл! С самим Акуловым воевал. За нас кровь проливал! А его — в камеру!
Мама Оля подняла на него усталый взгляд и вздохнула:
— Сам ведь знаешь, голод какой сейчас. А он же продукты в магазин «На Горке» возил. Вот и упёрся: или платите, или не повезу. Детей кормить нечем. Потом просил хотя бы сена коню… Не дали. То и арестовали. Может, потерпеть надо было маленько…
— Какое тут терпеть, мама! — Коля только рукой махнул. — Итак крапивную похлёбку едим да муку занимаем. А без отца теперь совсем пропадём. Пойду работу искать, пять лет проучился и хватит, грамотный. И курсы ФЗУ уже прошёл.
Галинка перестала реветь и уставилась на старшего брата.
— Куда ты работать пойдёшь?
— А куда возьмут, туда и пойду! Лучше, конечно, на завод… Говорят, там хорошо платят. Денег заработаю, поесть принесу и отца вызволю. Может, им денег дать, а мама Оля?
— Тише ты! — шикнула она и оглянулась, чтоб никто не подслушал. — Соседи наши, конечно, хорошие, надёжные. Но бога-то не гневи. Тебя ведь и назвали-то в честь святителя Николая…
— Какого бога, мама Оля… — вздохнул Николай. — Нет его. Коммунизм ведь у нас… А ведь меня ребята часто спрашивают, когда, мол, в ВЛКСМ вступишь. Вон сколько мальчишек-агитаторов бегает: выучат слова и шпарят. А тебе и совестно, что даже малышня грамотные в политике, а ты — нет… Только понимают ли они, что выучили?.. Ребята-то меня спрашивают про ВЛКСМ, а я всё думаю, а если меня потом так же, как отца — под зад из партии?!
Он сжал кулаки в бессильном гневе.
Мама Оля дала платок Галинке и сказала задумчиво:
— Ты лучше вот что сделай, командира отцовского надо найти. Из Красных Орлов. Помню, Иван говорил, Вершинин его фамилия. А зовут Гриша. Из Верхнего Яра он, курганский. Под Далматово вроде это…
— Галинка! — сказал Николай. — Неси карандаш и бумагу! Папку спасать будем!
В декабре 1932 года Николай Закусин взял справку в Лайском ЗАГСе о дате рождения. Документы с записью в метрической книге о его рождении были утрачены, и справка восстановила запись: 15 февраля 1915 года. Справку Николай брал для трудоустройства.
Закусина Ивана Осиповича освободили только 12 января 1933 года с резолюцией «На основании предоставленного заявления и личной подписи командира отряда Вершинина считать проверенным и выдержанным» и исключили из партии.
Глава 4. В механическом цехе
Шёл 1935 год. Николай Закусин, перепачканный машинным маслом, с восхищением смотрел на новенький четырёхместный «Форд-А» Делюкс Седан 1931 года выпуска. Блики потолочных лампочек механического цеха завода имени Куйбышева играли на металлических крыльях, никелированных фарах и зеркале заднего вида. Крышка капота была бесцеремонно распахнута, открывая взгляду нутро хитро устроенного четырёхцилиндрового двигателя.
«На обед бы, а руки сами так к мотору тянутся! Всё бы отдал за то, чтобы разобрать и собрать мотор «Форда-Б»! В газетах писали, его только в этом году и выпустили… Как-то удалось заглянуть под капот пятьсот второго «Фиата»: вот там подвеска, так подвеска! Даже получше фордовской — на двух продольных рессорах, а дисковые колёса — на задней оси…»
Николай думал о том, что когда-нибудь, уже совсем скоро, мальчишки будут моторы разбирать с самого детства. А сейчас шофёром работать престижно. Подумать только: отец ещё на коне воевал, а он, Коля, теперь на железном коне поедет. Обязательно поедет! Они уже записались вместе со слесарем Катаевым на курсы в Свердловск от местного Автодора.
В Горьком вон, уже два года как «ГАЗ-А» выпускают. А здесь, в Тагиле, год назад на Красном камне завод новый открылся — Нижнетагильский авторемонтный (АРЗ). Всего за год и восемь месяцев собрали! А в том году уже первые собранные автомобили выпустили. И грузовики собирают, и автобусы «Форд», и наши «ЗИМы». Даже итальянские самосвалы «Фиат» там ремонтируют (кстати, так себе у них качество, говорят).