— Слушай, Николай, — спросил Гавриил, — а ты сам-то на гражданке кем сейчас был?
— Механиком… — Николай хотел ответить громко, но голос почему-то сорвался, будто от всхлипа, — я бы был автомехаником…
Начальник цеха Закусин сидел, закрыв лицо руками. Перо Степана перестало скрипеть по бумаге и Петрович вздохнул.
— М-да… Получается, ты Новый год отмечать будешь. А он в тюрьме ноги протянет.
Николай отнял ладони от отца и таким зверем посмотрел на майора, что тот отвёл глаза и закурил. Какое-то время сидели молча. Прихлёбывали чай. Даже Анатолий не уходил и просто тихо складывал записи в сумку-планшет.
— Ладно, — сказал вдруг Петрович, раздавив сигарету впепельнице. — Ладно. Ты думаешь, мы тут сопли жуём да сказки слушаем. А инженера я к тебе приводил, помнишь? Теперь наши танки ничем не пробьёшь! Я сам видел, ездил на испытания. И таких, как ты — не один, не два. Я нашёл несколько. Их в психлечебницы отправили, я их оттуда выписал. Тоже рассказывают всё: имена, фамилии, явки-пароли. Знаешь, как их война называется? Вторая мировая!
— И что ты сделаешь с этими именами? Ты же здесь, в Тагиле?
— Я-то здесь, — усмехнулся Петрович, — но руки у нас длинные. И в Вайдене свои люди есть, и в Баварии. Так что я тебе художника приведу, поможешь ему Лютца этого нарисовать и Мохра. Всех, кого вспомнишь. Поглядим за ними, посмотрим. Мы ж теперь не Народный Комиссариат, а цельное Министерство Госбезопасности.
Новый год отмечали на заводской «Ёлке» в Клубе Металлургов. Его только отстроили: новенькое здание с круглой башенкой и красным флагом было видно со всего района. Мороз в декабре трещал так, что у крыльца курящие не задерживались, делали пару затяжек и забегáли в вестибюль, выпуская туда синий табачный дым.
В зале за столами сидели счастливые советские люди. Они улыбались и хлопали директору, когда тот задвигал речь про перевыполнение плана и поздравил с наступающим новым сорок четвёртым годом. Металлурги передавали друг другу тарелки с салатами и поднимали бокалы с шампанским. Они смеялись. Николай натянул на лицо вежливую улыбку, чтобы не донимали расспросами, но всё равно чувствовал себя среди них чужим. Он проиграл на той войне, он был в плену, он умирал. И все пирожные и заливное на вкус отдавали мутной концлагерной баландой и плесенью.
Среди счастливых улыбчивых лиц Николай вдруг заметил одно серьёзное. Даже грустное. Женщина с короткой стрижкой тёмных волос сидела напротив его по диагонали. Вместо праздничного платья на ней была тёплая синяя водолазка. Николай не мог припомнить, чтобы видел её раньше. А ведь рассаживались за столами по порядку: здесь сидел весь его Автотранспортный цех.
Он заметил, что дама в синем ела очень быстро, будто боялась, что еда вдруг исчезнет. Видно было, что она даже не налегает на сладкое, а жуёт то, чем наешься. Он склонился к учётчице Липе Павловой, которая сидела рядом и кивнул на незнакомку:
— А кто это рядом с Лёшей Кадочниковым? Из какого цеха? Наша, что ли?
Та прожевала холодец, тряся тяжёлыми золотыми серьгами, и пояснила:
— Да это наша крановщица новенькая. Зимина. Вам разве ещё приказ не давали? — она поморщилась, глядя на крановщицу. — Мечет-то как! Как с голодного края… Вот, колхозница. Хоть бы нарядилась, праздник ведь!..
— Да она неделю назад приехала. Неместная, — сказала слева Люба Сайченко. — Не успела, поди, сшить-то. Я слышала, сирота она.
С трудом Николай дождался, когда закончится банкет и оркестр грянет музыку. По нарядному залу, украшенному еловыми ветками с разноцветными шарами и сосульками, закружились в вальсе хохочущие пары. Со всех сторон бухали хлопушки и Николай непроизвольно вздрагивал от этих звуков, которые до боли напоминали выстрелы эсэсовцев на карьере Катценхольц. Вокруг сыпались пёстрые конфетти и бумажные пружинки серпантина, от них адски рябило в глазах.
Он вырвался из душного зала, тяжело дыша и распахивая на груди тёплый серый пиджак. Вышел в вестибюль, отделанный мрамором, прислонился щекой к холодной колонне. Сквозь плотно закрытые двери долетали обрывки музыки, и Николай вдруг краем глаза заметил фигурку, сгорбившуюся на скамейке. Зимина сидела у стеночки в своей синей водолазке и чёрных брюках, низко опустив голову. Видно было, что она тоже чувствует себя здесь не в своей тарелке, но уйти не решается: невежливо.
Николай подошёл к ней, стряхнул с плеча пиджака конфетти, сел рядом и протянул руку:
— Добрый вечер. Нас, кажется, ещё не познакомили? А вы у меня в цехе работаете?
— Здравствуйте, Николай Иваныч, — она крепко пожала руку и улыбнулась, как он, одними губами. — Я крановщицей у вас буду работать. Зимина Ольга.
— Ольга… — негромко повторил он. И задумчиво добавил. — А вы чего не в зале?
— А вы? — в тон ему спросила она.
Они помолчали, слушая, как оркестр заиграл «Танго над городом».
— Вас если на работе обижают, — сказал Николай, — вы обращайтесь сразу ко мне. Решим вопрос.
Ольга усмехнулась:
— А мне вот ещё в отделе кадров сказали вас не обижать. Даже близко не подходить. Сказали: «он такой у нас один. Герой».
Николай смущённо вздохнул. Сокрушённо покачал головой: «кругом одни ангелы-хранители». Отчеканил:
— Даю устный приказ на разрешение подходить близко! — помолчал и спросил: — А вы ведь не местная? Я вас раньше в городе не видел.
— Из Ижевска, — Ольга поёжилась, — тут у вас на Урале намного холоднее…
Николай снял пиджак и набросил ей на плечи. Ольга замерла, уставившись на него. Тихо сказала:
— Спасибо… — немного погодя, добавила: — у вас костюм хороший. К цвету глаз очень подходит.
«Танго» в зале стихло и заиграл «Белый вальс». Николай встал и протянул ей руку:
— Вы сегодня танцуете?
Ольга поднялась, не отводя от него взгляда, и они медленно закружились в серо-мраморном вестибюле. Мерцали фонарики. В зеркалах танцевали их отражения. В тот момент Николай и увидел, что Ольга улыбается не только губами — улыбка играла в её зелёных глазах. Такая красивая, как тёплое майское утро… Её рука с удивительно тонким запястьем лежала в его широкой руке, а вторая — на плече, и было приятно чувствовать её рядом. Чувствовать, что он не один.
Николай прошептал ей на ухо:
— Давай сбежим.
Ольга потупилась:
— И куда же? Сегодня мороз градусов тридцать, не меньше.
— Можно ко мне. У меня сосед съехал, — Николай вдруг подумал, что не поедет она никуда. — На машине. Я тебя и домой отвезу.
Она растерянно заморгала:
— Прямо вот так сразу? А что… что все подумают, если мы вот так уйдём? Я же только на работу устроилась, только койку дали в общежитии.
— Гадости подумают, — сказал Николай и пожал плечами. — А может, порадуются. Пусть думают, что хотят. Я всё равно уйду, — он протянул ей руку. — Ты со мной?
Ольга, и правда, оказалась сиротой. Она о себе рассказывала неохотно, понемногу. Тем ценнее было слушать её, не перебивая. И слышалось Николаю в её голодном детстве что-то знакомое. С ней было хорошо, спокойно, как будто он знал её всю жизнь. Может, поэтому Николай и рассказал ей о страшных снах на свой страх и риск. А она только удивилась и сказала:
— Тяжёлая тебе какая выпала доля… А ему, тому, ещё тяжелее…
На Новый год Николай повёз Ольгу знакомиться к своим: на Малую Кушву. В квартире на Жилкооперации было не протолкнуться: Галина со своим женихом Германом, Серёга с подружкой Натальей…
Отец в нарядной рубашке довольно шутил:
— Ты гляди, скоро и Витька кого-нибудь приведёт!
Он одобрительно похлопал Николая по плечу в прихожей, кивая на Ольгу.
Николай пригляделся и будто только теперь заметил, как постарел отец: глаза прятались в сточках морщин. Плечи старого партизана сгорбились, волосы поистратились.
— А что за Герман-то у Галины? — спросил Николай. — Не обижает её?
Отец важно сказал, заложив большие пальцы за пояс брюк:
— Хороший парень. Сын моего сослуживца из Баранчи. Далеко пойдёт. В «Райпищеторге» работает. В начальники метит.
Через месяц Николай забрал Ольгу из общежития к себе в квартиру. На работе они ходили обедать вместе и гадости, конечно, о них за спиной говорили, но больше — хорошее. Всё-таки начальника Автотранспортного цеха любили.
Глава 20. Эхо
Четырнадцатого февраля тысяча девять от сорок четвёртого года Николай Закусин проснулся со всхлипом, который перешёл в горький и отчаянный крик. Он не мог остановиться и всё кричал и кричал, а по лицу текли слёзы. В этом сне он умер. Полностью и безвозвратно.
Он ясно и чётко видел, как из тёмного бункера наверх вместе с ним эсэсовцы вывели всех остальных узников — грязных, шатающихся от слабости. Их было человек тридцать. Всех, кто за три года стал ему семьёй. Братьями по оружию, по духу. После двух с половиной месяцев бункерной тьмы глазам стало больно от света, они затуманились, заслезились. Больно было и рукам, скованным за спиной: ныли вывернутые суставы, измученные мышцы. Николай чувствовал, как больно кусает ледяной ветер, как комья мокрого снега падают за шиворот грязной обветшавшей рубахи.
Было холодное февральское утро. Такое серое, будто выцвели краски в мире. В концлагере было тихо и безлюдно, будто все вымерли. В ту ночь, когда их привезли сюда, бараки были наполнены жизнью, бегали ещё люди в полосатых робах с зелёными нашивками, хрипел репродуктор у вышки. А сейчас только ветер плакал, рыдал — точно по покойнику. И от этого вся душа леденела.
Эсэсовцы выстроили их во дворе с каменными стенами в чёрную точку и, приглядевшись, Николай понял, что белая штукатурка изрешёчена пулями. Здесь уже убивали людей. И немало.
От слабости он едва стоял, да и не он один. Все они держались друг за друга: Паша Иванов, Федя, Фима, Лёша, Кирилл… Только так и не падали. Только так и выжили до сих пор.
— Steh auf! Umdrehen! — эсэсовцы скомандовали повернуться к стене.