Дождь лил не просто стеной – он давил и наслаивался, будто этот мир пытался стереть её, размазать, сделать такой же безликой, как те, кто уже растворился здесь до неё. Лия с трудом различала очертания, но когда её взгляд скользнул по тёмному силуэту, приближающемуся издалека, внутри что—то оборвалось. Она не слышала шагов, но чувствовала, как пространство вокруг сжимается, как воздух теряет объём, уступая место чему—то другому.
Фигура, поначалу бесформенная, словно сотканная из дыма, постепенно приобретала очертания. Серый плащ колыхался без ветра, обволакивая женщину, которая, казалось, не шла – скользила по мостовой, не касаясь её. Её лицо было странным – не просто незнакомым, но неуловимым, как изображение на экране, которое то резче, то размыто, не позволяя глазу зафиксировать его.
Лия сделала шаг назад, но стены города не дали ей места для отступления.
– Кто ты? – её голос прозвучал глухо, как если бы слова терялись прежде, чем достигнуть собеседницы.
Женщина слегка склонила голову, и её черты снова смазались, перетекли во что—то иное, едва ощутимо изменившись, но сохраняя самую суть.
– Меня зовут Верга, – произнесла она безэмоционально, и в этом имени, в этой интонации было нечто неоспоримое, что—то за гранью простого имени.
Лия ожидала объяснения, но тишина растянулась, затягивая, наполняя пространство значением, которое не требовало слов.
– Хранительница? – произнесла она медленно, цепляясь за единственное, что могло хоть немного прояснить ситуацию.
– Хранительница, – согласилась Верга. – Тех, кто зашёл за грань.
Лия резко вдохнула.
– За какую грань? – её голос дрогнул, но она не дала себе упасть в страх, удержала себя, как удерживает человек, стоящий на краю пропасти.
– Ту, что ты пересекла, когда решила, что можешь менять ход событий.
Голос Верги был ровным, без упрёка, без злобы, без эмоций – лишь констатация факта.
– Я не меняла ничего… Я просто… пыталась… – Лия осеклась, потому что поняла: её слова бессмысленны.
Верга смотрела на неё, но глаза её оставались слишком пустыми, слишком наполненными сразу всем.
– Ты пыталась править временем, – сказала она, и дождь вокруг будто на мгновение замер, цепляясь за воздух, прежде чем продолжить своё вечное падение. – Но время не терпит тех, кто ломает его законы. Теперь ты застряла между реальностями.
Это слово прозвучало не как обвинение и даже не как приговор – скорее, как сухая констатация факта, как итог пути, который она сама выбрала, даже если до сих пор не осознавала этого.
Лия качнулась, поймав себя на мысли, что сжимает кулаки так сильно, что ногти впиваются в кожу.
– Это… неправда. Я просто хотела…
– Исправить? – закончила за неё Верга. – Но что ты исправляла? Ты знаешь?
Лия хотела ответить, но осеклась.
Ответа у неё не было. Всё, что она считала правдой, всё, что пыталась изменить, размывалось в воспоминаниях, оставляя только ощущение неправильности. Она думала, что исправляет свою судьбу, но сколько раз за этот путь она сама рушила её?
– И что теперь? – голос Лии прозвучал тише, чем она хотела.
– Теперь ты здесь, – Верга сделала едва заметное движение рукой, словно обозначая город, улицы, которые уже не имели границ, стены, которые не бросали теней. – И можешь оставаться здесь так долго, как пожелаешь.
– Можно ли выбраться? – спросила Лия, заставляя себя говорить спокойно.
Верга не ответила сразу. Она просто смотрела, как будто взвешивала что—то внутри себя, прежде чем заговорить снова.
– Можно. Но ты должна остановить круг изменений.
Лия сжала губы.
– Круг изменений? – в её голосе прозвучало не удивление, а скорее смутное предчувствие ответа, который она уже знала.
– Ты можешь вернуться, – продолжила Верга, её голос был всё таким же ровным, – но цена – найти правильную реальность из тысячи.
Лия почувствовала, как сердце пропустило удар.
– Ты уверена, что сможешь её узнать?
Голос Верги прозвучал не как угроза, не как сомнение – просто вопрос, в котором не было ничего лишнего. Но Лия не смогла сразу ответить. Вопрос оказался сложнее, чем она думала.
Лия ощущала, как город сжимается вокруг неё. Как его границы, которые казались бесконечными, вдруг начали медленно, но неотвратимо замыкаться, словно петля, затягивающаяся у неё на шее. Здесь не было ни времени, ни пространства в привычном понимании, но было ощущение замкнутости, давящей, вязкой, такой же плотной, как воздух, который она вдыхала.
Она чувствовала его на коже, под веками, в лёгких – будто он не просто окружал её, но становился частью неё самой. Если она останется здесь, если позволит этому месту завладеть ею, то в какой—то момент перестанет быть собой, забудет, кто она, перестанет отличаться от этого города, от его улиц, его зданий, его пустоты.
Женщина смотрела на мокрые каменные плиты под ногами, на то, как дождь ложится на них ровной пеленой, не оставляя следов, не собираясь в лужи, не стекая по краям. Этот дождь был частью города, но не частью жизни. Как и те, кто когда—то был здесь. Они исчезли, но не ушли – растворились в этом мире, стали его элементами. Не тени, не призраки, не души – просто забытые сущности, растянутые, размазанные между слоями этого пространства.
Она чувствовала, что уже стоит на краю. Оставаться здесь означало перестать искать, перестать думать, перестать быть.
– А если я ошибусь? – её голос прозвучал глухо, будто слова, которые она произнесла, не принадлежали ей, а были вложены в её уста этим городом.
Верга не ответила. Она не изменилась в лице, не отвела взгляда, не сделала ни одного движения, но в её молчании была вся суть. Ответа не существовало.
Ошибиться – значит потеряться. Значит снова оказаться в реальности, которая будет похожа на настоящую, но не станет ею, снова искать путь, снова сомневаться, снова сталкиваться с выбором, снова пытаться вспомнить, что было реальным, а что всего лишь следствием её решений.
Но остаться здесь означало не просто ошибиться – навсегда лишиться возможности искать. Лия сделала шаг вперёд.
Дождь изменился. Он больше не лился равномерной серой пеленой, теперь он звучал иначе – неровными, сбивающимися ритмами, будто сам город затаил дыхание, будто даже этот мир мог меняться, если его покинуть.
Она смотрела прямо на Вергу, в её лицо, которое было всем и ничем одновременно, старалась зафиксировать хотя бы одну его черту, но не могла.
– Я хочу вернуться, – произнесла она.
Её голос прозвучал твёрдо, и в нём не было больше страха, не было сомнения, только решение, сделанное без гарантий, без уверенности, но всё же сделанное.
– В нормальную реальность.
Верга посмотрела на неё, и взгляд на мгновение стал глубже. Лия вдруг почувствовала, что в этой женщине, если она вообще была женщиной, если она вообще была кем—то, есть нечто большее, чем просто хранительница границ.
Но этот момент был коротким, как вспышка молнии за закрытыми веками. Верга кивнула, и исчезла.
Никаких предупреждений, никаких условий, никакого последнего шанса передумать. Лия осталась одна.
Она едва успела почувствовать, как что—то изменилось. Воздух, неподвижный, давящий, вдруг словно дрогнул, будто в его плотной тишине возникла едва уловимая трещина. Этот разрыв был тонким, почти невидимым, но он уже не мог исчезнуть, не мог закрыться, и она почувствовала, как мир вокруг неё начинает двигаться. Не резко, не стремительно, а медленно, как будто кто—то невидимый потянул за невидимую нить, разрушая его изнутри.
Здания вокруг неё, которые казались вечными, вдруг начали таять. Их линии задрожали, черты поплыли, словно город, не в силах больше существовать, растворялся, стираясь из реальности. Они исчезали не как разрушенные стены, не как обветшалые дома, а как воспоминания, которые вдруг теряют связь с сознанием, становятся призрачными, размытыми, прежде чем исчезнуть окончательно.
Лия стояла и смотрела, как фасады уходят в небытие, как они обращаются в нечто неосязаемое – туман, дым, простую, ничем не примечательную пустоту. Город не рассыпался, не рушился под грохотом обвалов, он переставал быть.
Когда Лия подняла голову, она впервые увидела небо, и его пустота была страшнее любой бездны. До этого оно казалось лишь отсутствием чего—то, размытым и неосязаемым фоном для этого мира, но теперь оно обрело существование. Серый, бездонный купол раскинулся над ней, неподвижный, без малейшего проблеска света, без границ, словно сама бесконечность вылилась над умирающим городом. Она не знала, что именно изменилось, но чувствовала – теперь оно наблюдало за ней, не просто заполняя пространство, а фиксируя её присутствие, как если бы теперь оно само осознавало её, как если бы этот мир вдруг понял, что теряет последнего живого гостя.
Теперь этот мир, который долгое время держал её внутри себя, наблюдал за каждым её шагом, вплетал её мысли в свою бесконечную пустоту, наконец осознавал, что она больше не принадлежит ему, что он утратил над ней власть. Он не боролся за неё, не пытался удержать, не оставлял следов – он просто отпускал, растворяя всё, что связывало её с этим местом, с этим временем, с этой иллюзией.
Она стояла среди разрушающейся реальности, среди трещин, которые не просто пролегали по земле – они пронизывали саму ткань этого мира. Он распадался, и Лия чувствовала это каждой клеткой своего тела, каждой нервной точкой, но больше всего – сознанием. Всё, что казалось постоянным, неизменным, структурированным, превращалось в зыбкую дымку, лишённую формы, в хаос, который возвращался туда, откуда он пришёл.
Александр сидел за столом, склонившись над книгой, которой больше не существовало. Её страницы, прежде гладкие и полные смысла, теперь превращались в хаотично разлетающиеся клочья пустоты. Они кружились в воздухе, поднимались в безмолвном вихре, словно последняя попытка удержаться в этом мире, прежде чем исчезнуть. Он ещё оставался, его силуэт продолжал дрожать на грани реальности, но всё в нём уже напоминало тень – тускнеющую, блеклую, готовую раствориться вместе с этим местом.