– Но знаешь, Лия, когда ты выбрасываешь что—то из своей жизни, это не значит, что ты становишься свободным. Это значит, что ты теряешь часть себя. Я этого тогда не понимал.
Лия смотрела на него, чувствуя, как в груди нарастает напряжение.
– И что случилось потом?
Александр усмехнулся.
– Потом? Потом началась реальность. Она не была похожа на то, что я себе представлял. Вначале всё было как в кино – длинные разговоры, путешествия, ощущение, что ты вырвался из клетки и теперь можешь дышать полной грудью. Но эта иллюзия не могла длиться вечно. Наступил момент, когда я понял: я больше не тот, кем был. Я больше не нужен университету, больше не центр чьей—то жизни, больше не тот человек, которым гордились. Я ушёл слишком далеко, и возвращаться было уже некуда.
Он снова закурил, прикрыв глаза.
– Когда карьера начала рушиться, я пытался держаться. Но в науке не прощают слабости. Одни коллеги стали отворачиваться, другие начали смотреть с презрением. Студенты перестали меня воспринимать всерьёз. Появились слухи, шепотки за спиной. Когда—то я мог войти в аудиторию, и все замирали, чтобы услышать, что я скажу. А потом я входил – и никто уже не смотрел на меня.
Он говорил тихо, но в этом голосе звучала боль, которую он давно не позволял себе выплеснуть.
– А она?
Лия задала этот вопрос осторожно, но он лишь усмехнулся.
– Она ушла. Конечно, ушла. Как только исчез блеск, как только я перестал быть для неё тем, кем был вначале, как только я стал обузой, а не вдохновением. Это было неизбежно.
Он посмотрел на Лию, и в глазах его мелькнуло что—то острое, обжигающее.
– Я пытался вернуться. Честно пытался. Но моё место уже заняли другие. Университет отказался от меня. Коллеги – тоже. Друзья… Если их вообще можно было так назвать, – исчезли. Всё, что у меня было, оказалось иллюзией. И знаешь, что самое страшное? Я не могу сказать, что жалею.
Лия смотрела на него, не веря услышанному.
– Как это – не жалеешь?
Он пожал плечами.
– Я жалею о последствиях. О том, кем я стал. Но если бы можно было всё вернуть назад, я не уверен, что сделал бы другой выбор. Потому что тогда я верил, что живу. Верил, что что—то значу. Может, это было ложью. Может, я ошибался. Но мне страшно признать, что вся моя жизнь – череда ошибок.
Он снова затянулся сигаретой, прикрыл глаза, глубоко вздохнул.
– Я ведь помню тебя… – сказал он наконец. – Но как ты меня нашла?
Лия не знала, что сказать. Она чувствовала себя раздавленной, разорванной между прошлым и настоящим, между тем, что она хотела услышать, и тем, что услышала. Перед ней сидел человек, который когда—то был для неё значим, но теперь стал тенью самого себя.
Она не могла оставить его таким.
Лия провела рукой по корешкам книг, будто касаясь самого хрупкого, что осталось между ними. Эти страницы когда—то были чистыми, пустыми, а теперь хранили её мысли, её переживания, её жизнь, застывшую в словах. Она писала их, не зная, читает ли он, думает ли о ней. А он читал. Всегда.
Она подняла взгляд и увидела, как Александр смотрит на неё – долго, пристально, с каким—то странным выражением, в котором было всё сразу: и растерянность, и что—то не до конца осознанное, но такое настоящее, что в груди кольнуло. Она не могла не замечать, как он изменился, как жизнь высосала из него энергию, как он стал другим, уставшим, разочарованным. Но даже сквозь всё это, даже через пелену прожитых лет она видела его. Настоящего.
Осознание этого накрыло её неожиданно, но не было в этом ни испуга, ни сомнений – лишь ясность, прорезавшаяся сквозь хаос мыслей. Она поняла, что всё ещё любит его, не потому что хранила в памяти образ того, кем он был, а потому что, несмотря ни на что, видела его настоящего. Любила не воспоминание, не светлую тень прошлого, а этого мужчину – потерянного, сломленного, уставшего, но всё же живого. Любила так, как любят, когда уже нет места иллюзиям, когда не ждёшь взамен ни оправданий, ни обещаний, ни ответных слов. Любила так, как любит тот, кто не может иначе. Любила так, как любят не за что—то, а несмотря ни на что.
В груди разлилась странная тяжесть, сдавливая дыхание, делая его рваным, поверхностным, словно воздух внезапно стал плотнее, насыщеннее, и каждое движение, даже самое незначительное, давалось с трудом. Её сердце сжалось в болезненном предчувствии, заставляя кровь гулко отдавать пульс в висках, в кончиках пальцев, в самой глубине существа, где копились годы молчания, утрат, нереализованных желаний. Этот момент был на грани чего—то невыразимого – словно судьба, замерев, ждала, какое решение примет она сама.
Она медленно села напротив, сглотнула ком в горле и, прежде чем успела передумать, сказала:
– Я люблю тебя.
Простые слова. Обычные. Сколько раз они звучали в книгах, в фильмах, в чужих историях, но сейчас они были чем—то большим. Они были не обещанием, не признанием в порыве эмоций, а чем—то таким, что нельзя взять назад.
Александр не шелохнулся, словно пытаясь осознать услышанное, задерживая дыхание, будто опасаясь, что любое движение разрушит хрупкость момента. Его взгляд застыл, губы чуть приоткрылись, но слова не сорвались с них, а в воздухе повисла натянутая, почти осязаемая пауза. Лия видела, как внутри него борются эмоции, как разум отчаянно ищет способ обработать эти простые, но слишком значимые слова, как в глубине глаз мелькает понимание – запоздалое, болезненное, но всё же реальное.
Сначала показалось, что он не понял, но в следующую секунду в его глазах мелькнула вспышка – короткая, как если бы он не ожидал услышать именно это. Он медленно выдохнул, положил руки на стол, едва заметно сжал пальцы, словно проверяя реальность.
– Лия…
Его голос звучал низко, хрипло, в нём не было привычной отрешённости. Он провёл ладонью по лицу, будто пытаясь привести мысли в порядок, но не нашёл нужных слов.
– Я… не могу это объяснить.
Он поднял на неё глаза, в них отражался огонь от тлеющей сигареты, танцующий в полумраке комнаты.
– Но если я кого—то любил по—настоящему… если есть в этом мире человек, которого я любил, люблю и, наверное, всегда буду любить… то это ты, Лия.
Его голос был ровным, но в нём звучала непоколебимая уверенность. Не было громких признаний, пафоса, но каждое слово отзывалось в ней эхом, проникая глубже, чем можно было себе представить.
Лия почувствовала, как её дыхание стало чаще, как тепло растеклось по телу. В комнате стало душно, но не от табачного дыма, не от алкоголя, не от стоялого воздуха – а от чего—то другого, более тяжёлого, более густого, от их молчания, насыщенного напряжением, которое тянулось между ними, будто натянутая струна.
Она наблюдала, как его взгляд медленно прошёлся по её лицу, задержался на глазах, на тонких линиях скул, скользнул к губам, словно изучая, словно пытаясь запомнить, словно в этот миг решал для себя что—то важное, что—то не поддающееся простому объяснению. Её сердце замерло, дыхание стало чуть прерывистым, и в эту секунду она поняла: он ощущает то же самое. В комнате, пропитанной тенями прошлого и ароматом давних сожалений, между ними вспыхнуло что—то неуловимое, почти физическое – напряжение, которое нельзя было не заметить, которое невозможно было игнорировать. В нём не было слов, не было поступков, но оно присутствовало здесь, заполняя каждый миллиметр пространства, растягивая время до предела. Он не просто чувствовал это – он знал, что это неизбежно.
Лия чувствовала, как её тело охватывает дрожь, но не от холода. Напряжение, копившееся внутри, разливалось волной жара, захватывая её, захлёстывая целиком, заставляя двигаться так, словно другого выбора у неё не было. Она смотрела на Александра, видела, как в его глазах вспыхнуло нечто первобытное, древнее, то, что не подвластно времени и переменам.
Она не знала, кто сделал первый шаг, кто первым разорвал зыбкую границу между ними, но это уже не имело значения. Одежда стала лишней, тяжёлой, ненужной преградой, от которой хотелось избавиться как можно скорее. Лия стянула с себя свитер, чувствуя, как по оголённой коже прошёл тёплый воздух комнаты, а затем, почти не раздумывая, сбросила всё остальное, не давая себе времени на сомнения. Её движения были резкими, наполненными нетерпением, но в этом было и что—то обречённое, словно она давно знала, что этот момент наступит.
Александр тоже не медлил. Его руки, ещё секунду назад сжатые в кулаки от напряжения, теперь уверенно скользнули к её телу, нашли её плечи, прошлись по изгибам её спины. Его прикосновения были горячими, немного грубыми, но в этом ощущалось нечто большее, чем просто физическое желание. Он прижимал её к себе так, будто боялся, что если отпустит – она исчезнет, растворится, превратится в призрак прошлого, который он больше не сможет вернуть.
Они сплелись, сближаясь до предела, позволяя телам говорить за них. В этой близости не было стеснения, не было ни неловкости, ни колебаний – только чувство, что этот момент принадлежит только им. Каждое прикосновение, каждый вдох, каждый звук, срывающийся с губ, был наполнен жаждой, желанием и чем—то более глубоким, чем просто страсть. Это было возвращение.
Лия ощущала его дыхание на своей коже, горячее, обжигающее, словно он пытался сгореть так, чтобы оставить на ней свой след, чтобы она не смогла забыть, чтобы этот миг стал для них точкой отсчёта. Его губы находили её шею, скользили вниз, исследовали, запоминали. Её пальцы сжимали его плечи, ощущая под ладонями напряжённые мышцы, тепло тела, рваный, прерывистый ритм его движений.
Когда он вошёл в неё, она резко вдохнула, а затем выдохнула, позволяя всему этому накрыть её с головой. Волна жара, боли, наслаждения – всё это слилось воедино, захватывая, заполняя её целиком. Они двигались в едином ритме, теряя ощущение времени, растворяясь друг в друге. Каждый толчок был как удар в глубину души, пробуждая в ней что—то древнее, первобытное, заставляя забыть обо всём, кроме них двоих.
Лия не могла сдерживать звуки, не могла контролировать дыхание, ощущая, как всё внутри пульсирует, наполняется, натягивается до предела. Её ногти вонзились в его спину, оставляя тонкие, едва заметные царапины, её губы дрожали, когда он наклонялся ближе, ловя каждый стон, каждую эмоцию, каждый вздох.