Александр помог ей подняться в вагон. Они прошли по узкому коридору, двери купе хлопали за спинами пассажиров, воздух был наполнен пылью, духотой и чем—то неизбежно прощальным.
Внутри было тесно, но спокойно. Тёмные деревянные полки, белоснежные подголовники, мягкий свет лампы под потолком. Александр поставил их вещи, сел напротив, а Лия устроилась у окна, чуть склонив голову к стеклу, будто уже предчувствуя тот момент, когда поезд тронется.
Она слышала шаги по коридору, голоса, скрип чемоданов. Окно отражало слабый свет фонарей, пока за стеклом мелькали тени людей, встречающих и провожающих.
Поезд дёрнулся, словно на мгновение задумался, прежде чем окончательно подчиниться рельсам, качнул вагон, заставляя стены дрожать, а предметы внутри едва заметно сдвинуться с мест. Это было не просто движение – это был первый толчок к неизбежному, момент, когда город окончательно остался позади, а впереди растянулась дорога, ведущая их в новую жизнь.
Колёса негромко простучали, металл вздрогнул, и вот уже движение стало плавным, уверенным, словно поезд не просто уходил, а окончательно забирал их в другую жизнь.
Лия закрыла глаза.
В этот момент она ожидала привычного – провала, ощущения падения, того самого мгновения, когда мир исчезнет, и она снова откроет глаза там, в будущем.
Она ждала, ожидая привычного ощущения провала, момента, когда время снова сорвётся в пустоту, но этот миг так и не наступил. Реальность не раздвинулась, границы не сместились, а привычная холодная пустота, в которую она всегда падала, так и не настигла её.
Не было утраты сознания, не было смещения реальности, не было холодного толчка, который всегда сопровождал возвращение.
Только звук поезда, который мчался по рельсам, только лёгкая вибрация стекла, только размеренный гул вагонов, которые один за другим уносили её в новый мир.
Она медленно открыла глаза, ожидая увидеть что—то иное, почувствовать привычный разрыв, ощутить мгновенный скачок, но всё оставалось прежним – реальным, осязаемым, неподвластным времени.
Александр сидел напротив, его лицо казалось спокойным, но в глазах отражался свет фонарей, уходящих за пределы окна. Он смотрел на неё, и в этом взгляде не было вопросов – только тихое, глубокое принятие.
Поезд нёс их в Ленинград, а она ощущала, как медленно растворяется последний мост, соединявший её с прошлым, оставляя только настоящее.
Лия осталась в этом времени, в этом выборе, который уже не подлежал сомнению. Впервые её не терзали страх и неуверенность – только ясность, только ощущение, что всё идёт так, как должно.
Она принадлежала этой жизни, этому мгновению, и больше не искала выхода, не ждала возвращения, не пыталась оглянуться назад. Всё уже свершилось.
Александр внимательно наблюдал за ней, подался чуть вперёд, вглядываясь в её лицо, словно замечая в нём что—то, что ему хотелось понять.
– О чём ты думаешь? – спросил он негромко.
Лия посмотрела на него, на этот усталый, но родной взгляд, на руки, которые лежали на коленях, на лёгкое отражение в стекле, где мелькал он и она.
Лия слегка улыбнулась, позволяя этому выражению стать отражением её спокойствия, её тихой уверенности в том, что теперь она находится именно там, где должна быть.
– О том, что впервые за долгое время я уверена в своём выборе.
Её голос звучал спокойно, ровно, без колебаний, наполненный внутренней уверенностью, которая больше не требовала подтверждения.
Она знала, что теперь двадцать четвертый год останется лишь далёкой возможностью, которую она когда—то оставила позади. Теперь, если её жизнь вновь приведёт туда, это произойдёт естественным путём – шаг за шагом, без скачков, без потерь, без надрыва.
Больше она не пыталась вернуться. Не ждала. Её жизнь принадлежала только этой реальности.
Глава 17
Морозный ветер с Невы пронизывал до костей, но Лия не чувствовала холода – слишком много эмоций бушевало внутри. Они вышли из вагона, смешавшись с толпой. В Ленинграде у них не было ни дома, ни связей, ни уверенности в завтрашнем дне. Единственной их опорой были они друг для друга.
Александр глубоко вдохнул ледяной воздух и огляделся. Город встретил их серым небом, тяжёлыми тучами и промозглой сыростью. Лия подняла воротник пальто, сжимая ткань в кулаке.
– Знаешь, я думала, что побег в никуда будет страшнее, – тихо сказала она, глядя на массивные здания, застывшие, неподвижно возвышаясь над улицами.
Александр усмехнулся, едва заметно тронув её локоть.
– Ленинград – это не "никуда", – его голос звучал уверенно. – Это город, где люди начинали с нуля и становились великими.
Лия повернулась к нему, её взгляд задержался на его лице. Он не выглядел встревоженным, а совсем наоборот – и в этом спокойствии читалась внутренняя убеждённость, которая и привела их сюда. Она знала, что он прав, но реальность, которую предстояло прожить, уже давила своим весом.
Они молча вышли на привокзальную площадь, где в воздухе смешивались запахи мокрого асфальта, выхлопных газов и кофе из ближайшего буфета. Люди торопились, пряча лица в воротники, пробираясь между снежных сугробов, оставляя на льду цепочки неуверенных следов.
Им предстояло первое испытание – найти жильё.
Квартира нашлась на Петроградской стороне – крошечная комната в коммуналке, где стены отсырели, а потолок в углу тронулся паутиной трещин. За дверью слышались голоса соседей, доносился скрип кровати, резкие вздохи, чьи—то быстрые шаги по коридору. Лия внимательно осмотрела жилище: облезлые обои, тусклая лампочка под потолком, старая печка в углу и скрипучий шкаф с разломанной дверцей.
– Так и живёт ленинградская интеллигенция? – усмехнулась она, разглядывая обстановку.
Александр поставил чемоданы у стены и с лёгкой усталостью провёл рукой по лицу.
– Мы – ленинградская интеллигенция? – он взглянул на неё с искренним интересом.
Лия обернулась к нему и, пожав плечами, улыбнулась:
– Теперь – да.
В её голосе прозвучало что—то большее, чем ирония. Александр понял это, подошёл ближе и притянул её к себе.
– Мы справимся, – сказал он твёрдо, глядя ей в глаза.
Лия прикоснулась к его щеке и кивнула. В этом холодном городе, в этом сыром жилище, среди чужих людей и чужих стен – они были вдвоём. И этого должно было хватить.
Александр устроился ассистентом на кафедру в университете. Заработок был скромным, но перспективы открывались большие. Лия начала работать редактором в небольшой газете, набивая руку на различных статьях, которые её не интересовали, но давали возможность оставаться в профессии.
– То, с чем ты работаешь это просто слова, Лия, – сказал главный редактор, пожав плечами. – Если хочешь делать настоящую литературу, придётся подождать.
Лия ждала. По ночам, когда коммуналка засыпала, она открывала тетрадь и писала. Её пальцы мёрзли, чернила растекались на неровной бумаге, а строчки рождались между стуком водопроводных труб и криками нетрезвого соседа.
Александр, возвращаясь поздно, находил её за письменным столом, согнувшейся над страницами. Он ставил на стол чашку дешёвого растворимого кофе, садился напротив и долго смотрел на неё.
– Ты не спишь, потому что пишешь, или пишешь, потому что не спишь? – спросил он однажды, прислонившись к её плечу.
Лия посмотрела на него поверх листов, медленно улыбнулась:
– А что, если это одно и то же?
Александр вздохнул, проводя рукой по её спине.
– Я никогда не сомневался, что ты станешь великой.
Она замерла на мгновение, а затем отложила ручку, сжав его ладонь.
– Только если ты тоже.
Это была не игра в амбиции. Это была их жизнь.
Жизнь не щадила их. Продуктовые карточки ушли в прошлое, но ассортимент магазинов оставался удручающим. Картофель и чёрный хлеб стали неизменными спутниками их стола, разве что иногда к ним добавлялась селёдка, купленная по знакомству. Лия, работая в газете, приносила домой мизерную зарплату. Александр получал ещё меньше, подрабатывая переводами и лекциями, которые забирали у него последние силы.
Они жили на грани нищеты. Книги, которые Александр приносил из библиотеки, стопками лежали на подоконнике, вытесняя пыльные статуэтки прошлого жильца. Батареи грели плохо, и по вечерам Лия укутывалась в старый плед, набирая на машинке очередной текст, а Александр заваривал слабый чай, растягивая одну заварку на несколько дней.
Однажды ночью. Лия проснулась от едва уловимого скрипа лестницы за дверью. Она прислушалась – шаги были медленные, осторожные, словно кто—то не хотел привлекать внимания. Запах старой пыли и сырости усиливался, проникая сквозь щели в полу. Сердце сжалось от тревоги. Не дождавшись звука закрывающейся двери, она накинула пальто и вышла в коридор, ощущая, как тёмные стены давят на неё своей тишиной.
– Саша, ты где?
Лия увидела его в прихожей, сгорбившись, держа в руках бутылку дешёвого вина. Голова была опущена, плечи напряжены.
– Думаешь, я не справлюсь? – его голос был тихим, но в нём звучала горечь. – Я преподаю будущим великим умам, а сам не могу позволить себе нормальный ужин.
Лия села рядом, чувствуя, как в груди сжимается тяжесть. Она не знала, что сказать.
– Тогда напиши книгу, чёрт тебя побери! – её голос дрогнул от злости и беспомощности. – Ты каждый день говоришь о великих писателях, но что сделал сам?
Александр поднял на неё взгляд.
– Ты думаешь, это так просто?
– Я думаю, что хуже, чем сейчас, уже не будет.
Она встала и протянула ему руку. Он поколебался, но всё же взял её ладонь. Это стало переломным моментом.
На следующий день Александр впервые заговорил с деканом о своей диссертации. Он выбрал тему, которая могла стоить ему академической карьеры, но не мог отступить. Влияние символизма на советскую прозу – сложный вопрос, требующий тщательного анализа, но он видел в этом смысл.
Лия же, вдохновлённая его решимостью, начала писать роман. Не о политике, не о партийных идеалах, не о том, что одобряли редакторы. Она писала о времени и памяти, о прошлом, которое невозможно изменить, и о людях, мечтающих его переписать.