Алиса почувствовала, как кто-то привалился к ее ноге – это Мишка напомнил о себе и подставил голову, чтобы его почесали. И правда, добрая мордаха. Ух и тяжеленный же он!
– Алисонька! – с крыльца суетливо сбежала баба Глаша, на ходу вытирая руки о цветастый фартук. – Вот же молодец девочка, приехала! Пойдем-пойдем, я обед сготовила, комнатку твою прибрала, проходи.
У самого крыльца стояла собачья будка, и Алиса подумала, что это Мишкина, но вот она подошла ближе, и оттуда вылез еще один пес. Весь черный, гладкий, уши торчком. Только над каждым глазом по белому пятнышку.
– Гром, свои! – баба Глаша махнула рукой, тот сдержанно вильнул хвостом: «Ладно, мол, свои, так свои», – и вернулся в будку досыпать.
– Любят у нас на селе собак, их тут полным-полно в каждом подворье. Ну, пойдем.
И они пошли. В крепкий кирпичный дом, в ухоженные уютные комнатки, где повсюду был разложен урожай. В прихожей, где попрохладнее, – ящики со спелыми яблоками, в банках уже солились огурцы с помидорами, а в «своей» комнате Алиса обнаружила под кроватью тыквы.
– В подпол без дела не ходи, – предупредила баба Глаша, – там вино из ягод бродит, света боится.
Да пожалуйста, не очень-то и нужно.
В гостях у неродичей оказалось на удивление приятно. Ненадолго Алиса даже перестала чувствовать себя брошенной вещью – теплые и широкие были объятия у этого дома. Но скоро она обжилась, привыкла, и все вернулось – не спасали даже радостные веснушки в отражении, которые всегда так смешили маму. В четырнадцать лет ты уже вышел из детства, но пока никуда не дошел, болтаешься в этом «между», не зная, куда идти дальше. А у всех мыслей и чувств отрастают острые колючки, и они жалят и мучают, и никак их не выбросить. Ну и пускай мама и отчим живут своей жизнью, у них теперь будет новый ребенок. А Алиса как-нибудь обойдется. Не нужен ей никто.
По утрам в ее комнату повадился приходить Мишка. Гремел когтями по деревянным половицам, ставил лапы на кровать и принимался будить – бодал Алису в бок до тех пор, пока не пробирался под одеяло. Он касался ее холодным мокрым носом: «Хорош валяться!» – и они вместе шли проживать деревенское лето. Сверстников в селе почему-то не было, и плюшевый Мишка стал ее единственным компаньоном.
Как-то утром баба Глаша, возившаяся на кухне с пирогом, заметила:
– Вон тебя как Мишка-то полюбил, всюду за тобой хвостом. Дорогого это стоит, Алисонька, собака – это рождение души.
Алиса, задумчиво жевавшая лепешку, очнулась и заметила, что Мишка уже налил под столом лужу из слюней. Клянчил.
– Как это – рождение? Всю жизнь, что ли, рождение?
– А вот так, – баба Глаша чистила и резала яблоки и бросала их в жидкое тесто, рассказывая между делом. – Собаки потому и важны, что в них души зреют. Ты глянь, какие мы похожие. Мяса бросишь – хвостом тебе завиляют. Как собьются в стаю – так дуреют. Кто много лает – не кусает, а кусают молча и по научению. А еще часто они любят да погибают за тех, кто этого совсем не стоит. Знакомо?
Ну, может, и похожи. И что с того? Алиса посмотрела на торчавшую из-под стола здоровенную Мишкину голову и сунула ему кусок лепешки, смазанный паштетом. Тот заглотил подачку за долю секунды и тут же снова уставился на Алису – ну дай, дай еще!
А баба Глаша продолжала, смазывая сливочным маслом форму для пирога:
– Говорят же, что собаки на хозяев становятся похожи – так это оттого, что нутро у них как губка, восприимчивое ко всякому. Вот и растишь не собаку, а кого-то будущего. Коли бить да злить – скотина потом где-то родится. А Мишка вон, – она махнула рукой под стол, на пса, – такой славный из него человек выйдет. Вот так мы тут верим, Алисонька. Потому и собак на селе много – в заботу их надо.
– Интересная теория, – улыбнулась Алиса. А какой тогда она была собакой? Наверное, и не собакой вовсе, а волчицей. Одиночкой, искусной охотницей и владычицей полной Луны. Ну точно.
В один из дней все обитальцы дома сидели во дворе; дед Яков привез с поля целый прицеп подсолнечных шляпок, каждая размером с Алисину голову. Желтые лепестки уже пожухли, зато семечки налились тугой силой, пора было доставать их из солнечной горницы.
Расстелили огромный кусок брезента, вооружились колотушками. «Крестовый поход за семечками», – решила Алиса. Баба Глаша показала: нужно бить палкой по шляпке, пока все семена не выйдут, и приниматься за следующую. Ничего сложного.
– Прямо вот чтоб дух из них весь вышибить этой колотушкой, до последней семки, – хохотнул дед Яков.
Принялись за дело, и двор наполнился глухими стуками. Пахло подсолнечником, но не так, как привыкла Алиса, не маслом и не жареными семечками, а чем-то свежим, сладковатым, хотя таким же тягучим. Из-под умелых рук стариков семечки вылетали на брезент, как из пулемета.
Мишка и Гром лежали поодаль, под яблонями, с ленцой наблюдая за странным людским занятием. Скрипнула калитка, собаки заворчали, но не поднялись, видно, почуяли знакомого.
Во двор зашел невзрачный мужичок, худой, нескладный, и только потом постучал по забору, привлекая внимание.
– Хозяева, можно?
– А! – дед Яков отложил работу. – Ты, что ли, Василич? Заходи, заходи.
Мужичок немного помялся, но подошел.
– Яков, я на минутку. Мои там ждут, – он махнул рукой куда-то за забор. – Теща у меня преставилась нынче. Ну, возраст, хвори, ничего не попишешь.
– Ох, соболезную, Василич.
– Да, да… Так мы это, похоронами сейчас занимаемся. Вы приходите помянуть через два дня. Я вот хотел попросить у тебя, Яков, Грома на девять дней. Можно же? Не откажи.
Дед Яков почесал затылок, посмотрел на пса. Солнце играло на лощеной шерсти, и она блестела, как обсидиан.
– Бери, конечно, какие вопросы. Только корми исправно. Гром! Ко мне.
Гром подошел и завилял хвостом. Дед Яков привзял его за толстый кожаный ошейник.
– Пойдешь с Василичем, у него поживешь, понял? Веди себя хорошо. Я тебя потом заберу, да? Ну, молодец парень.
Он сходил за поводком, пристегнул Грома и протянул другой конец Василичу – пес, наученный хозяином, послушно пошел за незваным гостем. Когда мужичок уже закрыл за собой калитку, Мишка что-то едва слышно проскулил.
– Не нуди, дружок, – заверила его баба Глаша, продолжавшая выбивать семечки как ни в чем не бывало, – вернется твой братец через несколько дней.
Мишка только вздохнул и тоскливо уставился перед собой, положив морду на лапы.
Все это время Алиса, отложив колотушку, недоуменно глядела на происходящее. Это с какой такой радости он собаку забрал?
Дед Яков вернулся на свое место и принялся было снова за работу, но Алиса не спускала с него глаз.
– Не переживай, дочка. Василич его через девять дней вернет. Он за ним хорошо присмотрит, такой собаки больше ни в одном селе по округе нет.
– Ты колоти давай, дед, – проворчала баба Глаша, – нечего девочке глупостями голову забивать. Традиция у нас такая, традиция, и ничего больше.
– Ну, расскажите, что ли, а? – стала просить Алиса. – Мишка вон расстроился. Зачем вы Грома отдали?
Дед переглянулся с супругой, что-то прокряхтел и, принявшись наконец за подсолнухи, стал рассказывать:
– Ну так слушай, Алиса. Гром – не простой пес. У нас такие ярчуками зовутся. Редко ярчук рождается – он должен быть первым в помете, да у той мамки, кто сама первой была, и так дальше, до девяти колен. А еще пятнышки у него над глазами видела? Сам черный как смоль, а пятнышки белые, как вторая пара глаз. Двоеглазка. Так вот, в наших землях верят, что ярчук – пес-духовидец и борец с нечистью.
– Ох, дед, не увлекайся.
– Цыц. Так вот, видит он духов всяких, а еще ведьм, леших и прочую гадость, которая навредить может. В пасти у него волчий клык – только он и может нечистую забороть. А под шерстью две змеюки ползают…
– Яша! Ну что ты уже совсем в сказки скатился, как в овраг, – не остановить, – баба Глаша погрозила мужу колотушкой.
– Ладно, ладно. Про волчий клык не знаю, зубы у Грома как зубы, только нёбо все черное. Но берут нашего ярчука на девять дней всякий раз, как покойник у кого в семье появляется. Якобы чтобы нечисть отогнал да душу постерег, а потом проводил. Вот такая история.
Алиса едва сдерживала улыбку, слушая, как дед Яков рассказывает небылицы с серьезным и загадочным лицом. Ярчук! Но это хотя бы интересно.
– А что же Мишка? Не ярчук?
– Да куда там, дочка, они хоть и от одной мамки, но совсем с разных полюсов. Он не с нечистью борется, у него поважней задача: душу вырастить. Как и у каждой прочей псины, окромя Грома.
Много еще Алиса потом думала об этом. По ночам ей иногда стал сниться Гром-ярчук, с красными глазами и оскаленной пастью; он неизменно бросался на какое-то чудище и побеждал его – страшно до дрожи. Но потом ее как ни в чем не бывало будил Мишка своей наивной добротой, и на сердце у Алисы становилось легче.
На десятый день во двор снова пришел Василич. Один.
Баба Глаша увидела его и тут же выбежала на крыльцо:
– Ты что, окаянный? Где Гром?
Мужичок помялся и беспомощно развел руками. Алиса видела его из окна, и этот жест отчего-то показался ей мерзким.
– Ты не сердись только. Не наша вина. Был с нами ярчук все дни, дома, следил, как надобно. А вчера вечером раз – и нету его. Убег.
Баба Глаша ухватилась рукой за перила, то ли для равновесия, то ли чтобы не кинуться на пришельца с кулаками. Дед Яков уехал на рынок торговать, и хорошо, что он этого не видел.
– Как убег? Куда? У него мозгов побольше, чем у тебя будет, Василич! Неужто увел кто? А ну отвечай!
Она все же спустилась по ступенькам и решительно двинулась на гостя. Мишка, спавший под яблоней, поднялся и глухо заворчал, предвещая недоброе.
– Может, и увел. Сама знаешь, ярчук – зверюга редкая… А может, и ведьма какая…
– Я тебе как дам сейчас ведьму! Уходи-ка ты отсюда. Иди и ищи его по селу, и чтоб ноги твоей здесь не было. Яков из тебя всю душу вытрясет. Как хочешь, так и ищи!