Пару недель назад Теля и его приятель Пашка прибыли в Ленинград с Псковщины. Добирались зайцами, прятались под лавками поездов в постоянном страхе, что в череде шелестящих и топающих по полу сапог окажутся милицейские. Тогда несдобровать: сгребут и поколотят. Но обошлось.
Теля и Пашка были беглецами – удрали из детского дома под Псковом. Пашке было уже шестнадцать. Теле – двенадцать, но почему-то по всем спискам он проходил как четырнадцатилетний. «Ну, хлипкий такой, хворый. Зато кормить много не надо», – говорили воспитатели, и действительно кормили его меньше других. Жилось там тихому Теле несладко: колотили «старшие», колотили воспитатели, даже один раз досталось от директора. Мать Тели, до того как заболеть и покинуть сына, была учительницей, а в молодости и вовсе гувернанткой у какой-то важной птицы. Так что Теля читал, писал и говорил складно, за что обычно и бывал бит. И только один Пашка за него вступался.
Колбаса закончилась быстро. Стало теплее. И хотя в разбитые окна залетал мокрый ветер августа, с набитым брюхом оно как-то лучше. Только вот живот заныл от такого изобилия.
– Спасибо, Пашка. Не придумал, чего теперь делать?
Тот в ответ угрюмо пожал плечами. Коренастый Пашка, веснушчатый и курносый, был рожден для того, чтобы смеяться и веселиться. От его улыбки всегда становилось не так страшно, а пара добрых фраз возвращала Теле надежду. Но сейчас и он поник, и казалось, будто кто-то украл и слопал солнце.
Пашка родился здесь, в Ленинграде, только тогда он еще назывался Санкт-Петербургом. Вскоре город стал Петроградом, и военные настроения ударили по семье кондитера Рихтера: полустершееся воспоминание Пашки – как его родителей под конвоем уводят прочь. На шее у него на шнурке болтался ключ – вроде от дома. Чудом он не потерял его за эти годы. Где только ни мыкался Пашка потом – и по приютам трудолюбия, и по улицам, пока его не отловила милиция. Его затолкали в холодный вагон и отправили почему-то под Псков, в детский дом. Там он и познакомился с Телей.
Приютская жизнь оказалась хуже собачьей – пока на нужды детей шла с верхов то копейка, то булка, значит, воспитатели были пригреты. Пашка слышал: где полагается семь рублей, тратят три, а четыре – в карман, где 200 граммов хлеба дают – до нужного рта доходит 50. Директор как-то взял пришедший материал, да и пошил всем своим братьям и сыновьям новые брюки. А воспитанники ходили драные, спали по трое на худом матрасе, бани не видели неделями и делили одну ложку на десяток человек. «Вот, Теля, – сказал тогда Пашка, показывая другу ключ на шнурке, – ключик есть, осталось дом найти». И они зайцами убежали в Ленинград. Но город не дал им ничего, кроме бесприютной воли, – дома своего Пашка не нашел, а там, куда было сунулся, припомнив что-то, крепко отхватил метлой от дворника. Так что они заняли одно из разграбленных и осиротевших зданий, благо таких здесь было достаточно.
– Делать-то что-то надо, – Теле теперь было сложно смотреть на поникшего Пашку. Он покрепче закутался в обрывки старого пальто – они натаскали тряпья возле какой-то прачечной.
– Я на завод было подался, так меня оттуда пинками – мол, глянь на себя, сам как чушка, и веры тебе нет. А я ведь при мастерской был на Псковщине. Да что там, – Пашка плюнул на пол, – вокруг такой бардак и заваруха, кому мы нужны.
Снаружи в прихожей снова загремело ведро – там было темно, и проскользнуть незамеченным мимо такого «звонка» было невозможно. Послышались голоса.
– А ну, дуй в угол! – Пашка замахал на Телю руками, расставил ноги пошире и сжал кулаки.
– Ох ты ж, и чего это у нас тут?
В комнату ввалилась шайка подростков – таких же оборвышей, как и сами «жильцы». Побитые, чумазые, кто с папиросой, кто с ножом за поясом.
– Смотри, ребзя, хатка-то занята! – Вперед вышел высокий и долговязый, видимо, вожак. Пашка молчал и ждал.
Пришельцы загоготали, рассредоточились и стали обходить комнату, ища, чем бы поживиться – отбрасывали ногами газеты и книги, переворачивали ящики, ворошили тряпье.
– У нас ничего нет, – пискнул из угла Теля. Пашка сверкнул на него взглядом, мол, молчи уж.
– А вот это мы сами установим. Чего это? – Вожак поднял газету из-под колбасы, понюхал. – Посмотрите-ка, какие у них тут деликатесы, на колбасах порося откармливаются!
Телю мелко затрясло. Пашка по-прежнему молчал, озираясь то на одного, то на другого, готовый драться в любой миг.
– Ну-ка, ребзя, ищи охотнее! Тут граждане на отменных харчах сидят.
– Нету у нас ничего! – прорычал Пашка. – Одну палку стащил, мы ее съели. До этого три дня ни крошки во рту. Убедитесь, что пусто, и проваливайте.
Вожак встал напротив Пашки – такой же высокий, только худой. Стал смотреть прямо в глаза – ни дать ни взять псина, вызывающая сцепиться. Казалось, он размышляет, не дать ли Пашке в морду. Не дал.
– Где колбасу стырил?
– В Сенновском лабазе на Международном. Мясник там раззява. Хочешь – иди попытай счастья. Мне не жалко.
– Ого-го, Сенновский. Наши только по Апраксиному двору шарятся, да там ерунду разве что увести можно, рыночек все же. А тут витрина, все дела? Ловкачи.
Стайные бездомыши прошерстили все от пола до потолка, прошлись по другим комнатам, но ничего не нашли.
– Ну ладно, – смягчился вожак и протянул Пашке руку, – меня Волькой звать. Мы с ребятами из Республики Вольных. Так называемся. Обитаем тут неподалеку, дом сразу за мостом, ближе к Мойке.
Пашка не стал сразу пожимать руку Вольке – думал. Но потом все-таки ответил.
– Дом теплый, добываем всего в складчину. Харчи на всех поровну. Тут, брат, одиночкам не выжить. Хотите стать частью Республики – несите пять палок колбасы и добро пожаловать.
Волька собрал своих ребят, и они стали выходить из комнаты. Уже у порога вожак обернулся:
– А не принесете, так проваливайте. Мы тут хозяева, нам сторонние рты не нужны.
Они ушли. Теля молча сопел из-под груды тряпья. Он не хотел в Республику Вольных. Он хотел быть художником. Подумав об этом, Теля чуть не расплакался, но сдержался и зло утер нос рукавом. Пашка подошел и уселся с ним рядом, они молча послушали город. А что еще остается после таких потрясений?
С улицы доносился чей-то недовольный крик, вот процокала лошадь, вот ветер задул в щель так, что запел в ней. Гудели машины, лаяли собаки. Ленинград жил, и они теперь жили в нем, но как-то незаметно, не до конца, не полностью.
– Знаешь, – нарушил тишину Пашка, – меня, когда в тот раз на улицах отловили, сунули сперва в приемник распределительный. И вот сижу я за столом, напротив меня дед какой-то в форме. И спрашивает, мол, кем ты стать хочешь в будущем. Я так подумал и говорю: «Летчиком».
Пашка достал из-за уха папиросу, повертел ее в пальцах и убрал обратно. Спичек не осталось.
– А этот дед ну просто глухой тетерев. Ему послышалось, будто я говорю: «Налетчиком». Так разбушевался, забузил, руками замахал. Выставил вон. А потом меня и сослали.
Теля впервые за долгое время рассмеялся:
– Ну чего же, Пашка, летчиком тебе не быть, а вот вольным республиканцем-налетчиком, пожалуй, запросто.
– Волька прав. Не выжить поодиночке. Сейчас лето, а зимой что? Куда, как? Жил я на улицах, Теля. Это стайная жизнь, никак иначе. Никому мы не нужны.
Теля почесал за ухом – в баню бы. Подумал немного.
– Ладно. Значит, завтра пойдем за колбасой.
Так было решено.
Новый день раскрасил город светом, ушло ненастье, солнце пекло. Теля даже стал меньше кашлять. Широкими улицами они шли, заглядывая то сквозь разбитые стекла, то в окна, в которых торчали какие-то цветы в горшках. Много всего было в ту пору в Ленинграде, и странные соседства встречались на каждом шагу. Но всегда как-то иначе пахнет в ведренный день, даже когда нет за душой гроша – ни у тебя самого, ни у твоего города.
– Погоди-ка, – Пашка свернул с пути, когда они шли по набережной. Спустился по ступенькам к реке, стал зачерпывать воду и умываться – лицо, шею, уши. Вода холодная, бодрящая – то, что нужно солнечным утром.
– Ты чего это, перед хищением колбасы решил физиономию начистить?
– Ага, и тебе советую.
Теля быстренько смочил руки, кое-как протер лицо и отошел от пристани – он не любил холодную воду.
Через дорогу от реки стояло огромное длинное здание, желтое, с колоннами. Оно было каким-то… великим, что ли. Теля не знал, стоят ли там внутри цветы, но разбитых окон точно не было. Наверное, там живут красивые люди – художники или профессора. Кто-то из того мира, где не надо пачкать руки и воровать колбасу.
– Это Академия художеств, – сообщил Пашка, вдоволь наплескавшись. – А вот, – он показал на две статуи у Невы на высоких постаментах, друг против друга, – это… грифоны, что ли. Хотя грифоны с крыльями. В общем, знатные чудища, и привезли их откуда-то из-за морей. Батя рассказывал вроде.
Две одинаковые статуи, лежащие львы – мощные тела, а вдоль них хвосты. Морды-лица были чудные – вроде и львиные, со звериным оскалом, а вроде и с тенью чего-то человеческого. На их головах сидели причудливые высокие шапки, а постаменты были изрисованы не пойми чем. Теля умел читать, но этих букв не знал.
Статуи стояли друг против друга, но показалось, что они смотрят прямо на него, причем с хищным любопытством, от которого ему, мальчишке, совсем некуда было деться. Странно, но Теля не испугался – ему очень захотелось ответить на любой вопрос, который ему зададут эти полульвы. Потому что он был уверен: они точно хотят что-то спросить.
– Эй, – Пашка шлепнул его по плечу, – чего ты? Пойдем.
– Пойдем, – пробормотал Теля и послушно пошел за другом. Нет, эти грифоны точно хотят о чем-то спросить.
По Международному проспекту вовсю катились телеги, месили грязь после недавних дождей. Фыркали лошади, били себя хвостами; Теля смотрел на них, и ему тоже хотелось вот так зафыркать. Еще и копытом ударить в знак несогласия со своими жизненными обстоятельствами. Пашка щелкнул его по уху: не отвлекайся.