Он странно подмигнул мальчишкам, как будто никогда так не делал и просто случайно подсмотрел у кого-то этот жест. А потом приподнялся и протянул переднюю львиную лапу вверх. Произошло совсем уж чудесное – сфинкс будто бы ухватился за небо, как кот за праздничную скатерть, потянул, и чем дальше он тянул, тем светлее становился небосвод. Телю с Пашкой замутило: закружилась голова, стало подташнивать, перед глазами забегали «мушки». Сфинкс разжал лапу только после того, как над горизонтом сверкнуло первое солнце. Сразу стало лучше.
– Ого! – выдавил из себя Пашка, – это вы так… Ого!
– Несите Вольке колбасу, – сказал сфинкс, – идите и возвращайтесь.
– Идите и возвращайтесь, – протянул второй, и они оба застыли так, как и положено статуям. Ни жизни, ни движения – все пропало с лучами солнца.
Теля спустился по ступенькам за колбасой и задрал голову, чтобы ближе рассмотреть сфинксов. Обычные, в сущности, статуи. Камень и камень. Может, почудилось?
Пашка тоже озадаченно глядел на них. Он по-прежнему был обмотан сосисками, но ведь уже стало утро – на набережной появились первые прохожие. Он быстро снял с себя связки и замотал в остатки газет.
– Пойдем, Теля. Бесовщина это и колдунство, не знаю, как иначе объяснить. Может, ну его, и стоит про это позабыть.
Теля подошел к другу, пряча под курточку колбасу. Этот день был такой же солнечный и ясный, как прошлый, – а вдруг это и есть прошлый? Могут сфинксы назад время отмотать или нет?
– Мы же вернемся? – спросил он. Ему почему-то очень хотелось вернуться.
Но Пашка не ответил, только отрицательно помотал головой.
– Пошли к Вольке.
Республика Вольных заняла место в одном из заброшенных зданий, но оно сохранилось гораздо лучше, чем их приют. Облупившийся серый камень не дал ни слабины, ни трещины, двери были крепкие, а окна – целые. Пашка громко постучал. Спустя время створка приоткрылась, и оттуда высунулся какой-то белобрысый парнишка лет десяти.
– К Вольке мы. С колбасой, как уговаривались.
– Ага, ожидайте, – пискнул встречающий и захлопнул дверь.
Вскоре из дома степенно вышел и сам Волька, а за ним толпилось человек семь-десять других беспризорников. Они с любопытством выглядывали из-за его спины и разве что не принюхивались.
– Ааа, это вы, граждане с деликатесами.
– Мы, – Пашка выступил вперед, – вот, как ты сказал – пять палок колбасы. И сосиски сверху. Мы враждовать с вашей шайкой не хотим. Хотим в складчину.
Волька хитро сощурился, подошел и взял в руки палку колбасы, рассмотрел, надкусил. Ребята за его спиной жадно таращили глаза.
– Эй, Кыш? – обратился он к тому белобрысому мальчику. – Собирай урожай.
Кыш ловко подскочил, сгреб из рук Пашки и Тели все добро и тут же прошмыгнул в дом, растворившись внутри.
– Тут дело вот какое… – протянул Волька, почесывая нос, – у нас же Республика. И на общем собрании мы постановили, что у нас уже и без того горница полна.
Теля ощутил, как Пашка напрягся всем телом – неужто обманули?
– Не могу же я один за всех решать. У нас всё с согласия коллектива. Коллектив сказал, что ему достаточно.
– Ах ты! – взорвался Пашка и стремительно бросился на Вольку. Он успел один раз дать ему в морду, но сзади тут же подлетели остальные.
Колотили Телю и Пашку крепко. Сперва кулаками – расквасили им носы, наставили фингалов. Потом повалили на землю и били уже ногами. Удар, другой, третий – у Тели стало совсем черно перед глазами, он перестал понимать, где находится – на этом свете или уже на том. Каждый удар отдавался вспышкой боли. Пашку колотили сразу несколько, он сжался комочком, прикрывая голову, и гневно рычал, но поделать против своры ничего не мог. Он схватил одного из обидчиков за ногу и повалил, за что только получил ботинком по голове.
Наконец, Волька отозвал своих псов. Они немного полюбовались на двоих мальчишек, корчившихся на земле, и зашли обратно в дом, гогоча и предвкушая скорое колбасное пиршество. Теля и Пашка остались одни.
Стало тихо. Ни один из них не мог встать, кровь шла носом, ртом, сочились и болели ссадины по всему телу. Ныло, жгло, тянуло.
Внезапно Волька открыл дверь и швырнул им связку сосисок.
– Вот. Делимся по-честному. Прогонять вас из района не станем, но вы уж как-нибудь сами. Бывайте. – И дверь снова захлопнулась.
Теля попробовал встать. Ему это удалось лишь с третьей попытки, тело его вело, и он неизменно падал, едва приподнявшись. Показалось, что из него сейчас выбили что-то поважнее пары зубов и скольких-то граммов крови. Он закашлялся в руку – на ладони осталось красное.
– Пашка… – шатаясь, он подошел к другу и тронул его за плечо.
Пашка по-прежнему лежал, свернувшись калачиком. Он плакал. Тихо, как будто про себя. Видно, каждый всхлип раздавался болью во всем теле, но он никак не мог остановиться.
– Пашка… – Теля сел рядом с ним. Сказать-то больше было и нечего.
Спустя долгое время, может быть, час или даже два, они, наконец, понемногу пришли в себя.
– Нужно уходить, – Пашка кое-как вытер лицо от крови. Глаз его уже начал заплывать, щека опухла. Он думал, что у него сломано ребро или даже два.
– Куда, а?
Он поднялся, огляделся. Пашка не стал отвечать, но помотал головой и пошел куда-то. Теля поковылял за ним.
Не спеша они добрели до Академии художеств. По набережной ходили люди, некоторые косились на двух ободранных окровавленных мальчишек. Те не обращали внимания. Пашка спустился к пристани, даже не взглянув на сфинксов. Теля устроился рядом. С реки веяло холодом, и это было приятно – становилось не так больно. Они кое-как умылись и промыли раны.
– Пашка, а если милиционеры? Это же большая улица, их тут много. Что, если заберут?
– Пускай, – буркнул тот, глядя куда-то вдаль.
И наступила долгая тишина. Они так и сидели на ступеньках пристани. Голода Теля даже не чувствовал, так было больно, обидно и страшно. Да и всегда можно пожевать сосисок. Пока можно, а что потом?
Пашка застыл истуканом. Он просто сидел и смотрел вдаль, почти не шевелясь, сам став похожим на статую. Только раз он вдруг задвигался – снял с шеи шнурок, на котором болтался никчемный ключ. Посмотрел на него как-то зло, выдохнул и швырнул далеко в воду: ключ на мгновение блеснул в солнечном луче и исчез в темной воде Невы. А Пашка продолжил молча сидеть, как будто отдаваясь на волю всего, что бы ни произошло.
Постепенно стемнело, и густая синяя ночь растеклась по улицам Ленинграда. Никаких милиционеров так и не появилось. Зажглись фонари у Академии художеств, исчезли с набережной люди, утащили с собой весь шум дня – настала тишина. Огромная оранжевая луна поднялась из недр земли и поползла вверх, белея и уменьшаясь.
Раздался знакомый звук, как будто по набережной покатились небольшие камешки. Ожили сфинксы.
– Больно? – без церемоний спросил один.
Пашка молчал, опустив голову, и пришлось отвечать Теле:
– Больно.
– М-м-м, – неопределенно промычал сфинкс.
– Какова ваша жизнь? – спросил другой спустя какое-то время.
Пашка вдруг взвился на ноги, несколько раз дернувшись от боли и хватаясь за бок.
– Паршивая наша жизнь, сфинкс, – прорычал он, – такая, что от смерти не отличишь, – нет у нас никакого бытия, нет назначения и сил тоже нет. Так что либо помоги, либо отстань.
Морда сфинкса изумленно вытянулась. Он переглянулся со своим собратом, тот кивнул, вроде бы с чем-то согласившись.
– Мы есть владыка вечности…
– Да хватит уже! – взорвался Пашка, – Владыка, владыка! Владей своей вечностью, нам что с того? Хочешь нас на подсобное хозяйство устроить?
Он стоял, едва сдерживая гневные слезы и сжимая кулаки так, что они побелели.
Сфинкс только терпеливо вздохнул.
– Мы есть владыка вечности, – упрямо повторил другой, – мы можем помочь. Мы поможем. Мы заберем вас.
– Чего? Куда?
– Мы заберем вас в вечность. Мы должны меняться, когда меняется время. Если вы хотите, мы заберем вас.
– Как это? – озадачился Теля.
– Да, как? Съедите, что ли? Убьете? Нашли чем напугать.
– Мы не едим. Мы не убиваем. Мы можем забрать вас… В нас. Мы должны меняться. Мы уже давно не менялись, потому что не приходили нужные люди. Нужные души. Но вы такие. Вы нам нужны.
– Никому мы не нужны, – вздохнул Пашка.
– Вы нам нужны. Мы заберем вас. Не будет боли. Не будет времени. Голода, холода, страха не будет. Только вечность. Подумайте.
Пашка и Теля переглянулись. А что их ждет здесь? Очередная шайка, воровство и либо тюрьма, либо пуля. Что может ждать таких, как они, в этом раздраенном, развороченном хаосом мире, когда все неустроены, да и расстроены тоже – все. Когда вокруг правит животное начало, а из человеческого отобрано лишь самое низкое и подлое. Что могут они, не имея ни угла, ни заботы, ни даже достаточных лет, чтобы их хоть где-то приняли всерьез?
Теля, глядя Пашке в глаза, медленно кивнул. Тот кивнул в ответ.
– Хорошо, – сказал Пашка, – забирайте.
Сфинксы, как по сигналу, сорвались со своих пьедесталов с каменным грохотом – поднялись на лапы, вытянулись, став как будто больше и выше. Они слезли на набережную и спустились по ступенькам грациозно, по-кошачьи. Теля и Пашка испугались было и отшатнулись, но сфинкс сказал мягко:
– Не бойтесь. Ничего не бойтесь.
И оба чудища подхватили их в мощные каменные лапы и вдруг прыгнули в реку – миг, плеск – и над всеми четырьмя Нева сомкнула свои черные волны.
Какое-то время ничего не происходило. Но вот из воды выбрались два сфинкса, и в их лапах уже никого не было. Забравшись на пристань, они отряхнулись, махнули хвостами и полезли обратно на свои пьедесталы. Улеглись не сразу – они молча стояли каждый на своем возвышении, заново оглядывая все вокруг – реку, город, небо. Лишь тишина и плеск, и ничего, и никого. Целая бесконечность, цельная безмятежность. Только на ступеньках по-прежнему валялась связка сосисок – их подберут поутру бродячие собаки.