– Да! – с отчаянной обидой за собственную смерть подтвердил Белянкин.
Неволин прокряхтел что-то недовольное.
– Я продолжу. Следствие установило, что Гриша с Белянкиным ранее были знакомы до этого трагического эпизода, – Лёня покосился на башмак в клетке. Были знакомы. Ладно. – И у Гриши был явный мотив: они служили в одном театре, реквизит и все такое, чего-то там не поделили, и Гришу вышвырнули восвояси за скверный характер. Месть, господа присяжные, распространенный мотив для убийства.
На этом моменте Станислав не выдержал и расхохотался:
– Ну вы даете, сказочники! А этот драный Гриша как его столкнул-то? А! Знаю! Дал ему пинка!
– А может, и дал! – вскочил возмущенный Белянкин, противно проскрипев стулом по полу.
– Тихо! Угомонитесь все, – судья Осипов вновь схватился за молоток.
Неволин продолжил:
– Вскрытие жертвы показало, что тот скончался от свернутой шеи и закрытой черепно-мозговой травмы. – Белянкин тут же потер шею так, будто именно в этот момент она сильно затекла. – Свидетелей, конечно, не было, но взяли-то с поличным. Да и мотив, вот он – на блюдечке. Так что, полагаю, здесь все предельно ясно.
Лёня в этот момент подумал, что бывшая жена, наверное, его сейчас проклинает всеми правдами и неправдами – он забыл сообщить, что сегодня не придет. Гриши, Белянкины, шеи и ботинки – в его мыслях так все смешалось, что, когда он думал о предстоящем вердикте, голова его нещадно начинала трещать. «Снова тратишь время на дураков», – проворчала где-то в глубине сознания бывшая жена. Ну да, похоже, что так.
– Спасибо, господин Неволин, – сказал Осипов. – Белянкин, что вы скажете? Как все было?
Белянкин оживился, глаза его разгорелись – вот он, звездный час.
– Ну а чего, господин судья, господин прокурор все верно изложил. Знакомы мы с Гришей. С реквизитом в театре вместе работали, да. Пособачились как-то, ерунда, даже не помню. Токмо вот зуб он на меня тогда и наточил, точил-точил да и вот, шею свернул. А чего я, вот иду по парку. Птичек слушаю. Мы тогда накатили мальца с коллегами по случаю чьего-то дня рождения. Иду – душа поет! А там в парке лесенка эта, ее сразу не заметишь, как-то вдруг она начинается – с холмика так – шасть, и вниз. Ну я там ходил уже. А в тот раз не дошел. Вот вроде иду-иду, а потом уже лечу. И все, и темнота. Болючая такая темнота, я и не понял ничего. А потом просто выключилось все вокруг. Так и было.
Он замолчал, довольный. Для него все уже было ясно и решено. Лёня глубже задышал – в помещении было душно, и понимание процесса уже начало от него ускользать. Он все смотрел и смотрел на Гришу. Потрепанный старый башмак, грустный даже какой-то. Хотя отошедшая подошва делала его как бы улыбающимся, но все равно он был грустный. Ну а что, зато не бездельник – вон как его жизнь потрепала.
– Спасибо, гражданин Белянкин. Ну что же. Давайте послушаем почтенную Галину Ионовну.
Защитница Гриши, до сих пор не проронившая ни слова, ни звука, поднялась из-за стола. У нее были печальные материнские глаза, тонкие старческие руки и седые волосы, которые она постоянно поправляла – как будто боялась выпавших из тугого пучка прядей. Лёня приготовился слушать.
– Уважаемый суд и присяжные, – голос у нее был слабый, блеклый, поэтому все в зале притихли: даже муха перестала жужжать, – вы видите Гришу. Гришу обвиняют в тяжелом преступлении, потому что он имел неосторожность с кем-то поссориться. Вспомните, когда вы ссорились с кем-то в последний раз? И представьте, что это – ваше последнее деяние как свободного человека. Потом вы окажетесь не в том месте, и на этом двери за вами закроются. Гриша не признаёт вины. Оказался рядом с телом – так и что же? Вы бы не подошли, увидь вы тело?
«Нет», – мысленно ответил Лёня. Мало ли чего там валяется?
– Я бы, наверное, подошла, – задумчиво протянула Женечка, наконец-то включившаяся в процесс.
Больше никто высказываться не стал, только Станислав снова усмехнулся.
– Вы, гражданин Белянкин, – продолжила Галина Ионовна, – упомянули, что, цитирую: «Накатили мальца с коллегами». Позвольте поинтересоваться, «мальца» – это сколько?
Белянкин замычал и стал рассматривать стены – думал. Но чего тут думать-то?
– Ну… Сколько… Да чутка совсем, для проформы. Говорю же, по случаю дня рождения. Большое ли дело?
– Большое, поскольку ваши коллеги сказали, вновь цитирую: «Два пузыря коньяку на троих».
Неволин присвистнул, Станислав хохотнул: «Ну, под закусь пойдет нормально». Лёня практически не пил спиртного, и ему эти объемы показались значительными.
– А уважаемая экспертиза разве не показала, что в крови Белянкина была изрядная доля алкоголя?
– Так ну и что же…
– Господа присяжные. Защита настаивает на невиновности Гриши. Версия, более вероятная, чем у обвинения, такова: гражданин Белянкин, будучи в изрядном подпитии, проходя по парку, споткнулся и по собственной неловкости упал с высокой крутой лестницы. Упал весьма неудачно – с летальным исходом, к сожалению. И поскольку все доводы по части Гриши непрямые, так сказать, то настаиваю именно на такой версии, – Галина Ионовна повернулась к жертве. – Пить, господин Белянкин, нужно меньше.
– Или больше, – прогоготал Станислав, – чтоб уж лечь там, где пил, и не двигаться. Подальше от опасностей гравитации!
Лариса ухмыльнулась, Женечка мило захихикала – серебряным колокольчиком. А Лёня опять поглядел на Гришу. Ему очень захотелось надеть-таки шляпу, выйти во двор и закурить, хотя он бросил уже лет пять назад. «А Гриша курит?» – подумал он и усмехнулся, представив, как дает прикурить старому башмаку.
– Тихо! – судейский молоток снова пошел в ход: «тук-тук-тук». Муха ожила и вновь забилась под трескучими лампами. Когда же это все закончится?
– Ладно, господа присяжные. Стороны огласили свои версии. Вы посовещайтесь немножко, что ли, и вынесите вердикт. Виновен Гриша или невиновен.
– А если виновен, – спросила Лариса, – какое его ждет наказание? Ну так, чисто из любопытства интересуюсь.
На этом моменте судья Осипов пожал плечами и что-то задумчиво промычал, как будто подбирая наказание. Но Станислав его опередил:
– Да бросить этот старый башмак дворовым собакам – поиграться! Кому он нужен?
Белянкин расплылся в улыбке и закивал – ему эта идея явно пришлась по душе. Судья хмыкнул, почесал лысую голову и согласился:
– Ну да. Почему бы и не бросить, а? Так и поступим, коли он виновен.
Так была решена возможная судьба Гриши. Присяжные придвинулись ближе друг к другу и стали шушукаться.
– Слушайте, ну в самом деле, какая разница? – взял слово, конечно, Станислав. – Весь процесс – сплошной цирк, я поржал, конечно, но давайте уже сворачивать лавочку. Я лично хочу домой, десятый час. Гриша этот – ботинок драный. Ё-мое, ботинок, ну! А Белянкин вроде человек.
– Да, – согласилась Лариса, – Грише явно все равно, будут его собаки в клочья рвать или не будут. А Белянкину вроде как приятно станет. Я завтра еще подам запрос куда следует, что это за заседание такое.
Женечка молчала, поэтому заговорил Леонид Саныч.
– Не знаю, что здесь творится. Белянкин, конечно, мутный гражданин. Да и как он мог упасть, если не сам, а? Ну пускай башмак этот Гриша, но явно же не виноват? Скажите, как башмак может быть виноват? Где логика?
Станислав нахмурился и сверкнул на него глазами.
– Логика! Откуда здесь эти дровишки, очнись, Лёня. Да и какая разница? Его же каким-то макаром судят. Пусть будет виноват, если так мы сможем побыстрее разойтись.
– Я вот тоже думаю, – подала серебряный голосок Женечка, – что логики здесь нет ни граммулечки. Поэтому голосую за то, что виноват. Это все так забавно! Ну когда еще вы побываете на таком суде? Я, между прочим, на юридическом училась. Точно говорю – виноват!
Лёне оставалось только вздохнуть. На юридическом она училась. И что, разбирают в институтах случаи суда над башмаками? Бездельники, сплошные бездельники. Ни разобраться не хотят, ни мозгами пораскинуть хоть немного. Голова у Лёни загудела в унисон с лампами. Внутри зудела его природная дотошность, но что здесь можно поделать? В сущности, плевать ему было на Гришу с высокой колокольни. Пускай решают как им угодно.
– Раз вы так считаете, – сказал он, – ладно. Виноват.
Станислав тут же радостно и громко хлопнул ладонью по столу, отчего все, включая судью, Неволина и Галину Ионовну, вздрогнули.
– Виновен! – провозгласил он, довольный. – Единогласно!
Судья Осипов несколько мгновений молча смотрел на присяжных, а потом кивнул:
– Ну, что же. Так решили присяжные заседатели. Конвой!
Откуда-то из боковой двери вышли два человека в форме, с оружием, и прошли к клетке с Гришей.
– Подсудимый Гриша Сергей Васильевич признан виновным по делу четыре дробь пятнадцать… и так далее. Возьмите его под стражу в зале суда.
Лёня моргнул. Помотал головой, моргнул еще раз. Люди в форме выводили из клетки человека. Человека! Живого человека!
– Эй, это чего… – пробормотал ошарашенный Станислав.
– Тихо. Гриша Сергей Васильевич, вы понимаете, что вас признали виновным в убийстве?
Человек, обыкновенный, ничем не примечательный мужик, помятый и грязноватый, но человек. И он молча кивнул.
– Последнее слово будет?
На сей раз Гриша отрицательно помотал головой. Он смотрел только в пол и выглядел раздавленным.
– Погодите! – подскочила Лариса. – Так там же был никчемный башмак только что! Что это за фокусы? Как это – виновен?!
– Вы вообще в своем уме? Это вы его хотите собакам бросить?
– Судья Осипов, – тут уже и Леонид Саныч не мог смолчать, – не знаю как, но вы ввели нас в заблуждение. Все заседание в клетке лежал какой-то отживший башмак, чуть с ума нас не свел. А тут вдруг человек! Я настаиваю на том, чтобы отменить вердикт присяжных. Безобразие! Все вы здесь сплошные бездельники!
Внутри у Лёни клокотал праведный гнев. Ему было обидно даже не за Гришу, а за себя самого – с какой такой стати его облапошили? Внедрились в его расписание, затащили на сущий цирк, а теперь выставляют дураком? Нет уж, дудки. Он со всем разберется.