В последующие дни ничего не менялось – город шептался, теперь уже громко и зло, люди мерзли, Министерство молчало. Реку, наконец, сковало льдом: пока неверным – можно провалиться, но движения воды уже видно не было. И вроде бы смотришь на это неподвижное «сейчас», на твердый, припорошенный снегом лед. И кажется: «Все, замерло». А на самом деле там, под ним, мощный поток воды. Но ты не ощутишь его, пока не провалишься. Мир уже давно стал зимним, сам по себе, безо всяких указов. А мы здесь лишь кутаемся покрепче в шарфы, потому что где-то там забыли обновить бумажки и выдать зиме дозволение. Когда-нибудь мы все-таки провалимся в этот поток, а все потому, что природа не живет на бумажках.
Вскоре в магазин «Маленьких радостей» зашли две женщины. На прилавке осталось лишь немного травяных смесей для чая и остатки тыквенного пирога. Полки тоскливо пустовали. Хельга сидела, укутавшись в плед и зябко потирая руки в перчатках без пальцев – дома́ уже тоже стали промерзать. Со снежноягодника потихоньку опадали плоды, а окно изнутри даже чуть покрылось инеем. Зима подобралась вплотную. Все это видели, кроме министров.
– Ох, – запричитали женщины, оглядывая осиротевшие полки магазина, – всю радость-то вы, Хельга Станиславовна, убрали… Конечно, осень-то уже ни к чему, а вот зима…
Оставалось только кивать. Что тут скажешь? А вот зима никак не настанет. Хозяйка магазина заварила травяного чаю, добавила в него меду и нарезала женщинам по куску пирога. Те расплатились и устроились посплетничать: наверное, это помогает – почаще обсуждать паршивую ситуацию.
– Две торговые баржи все-таки застряли во льдах, – сказала одна из посетительниц, – у меня брат на одной служит. Говорит, зажало – всё, теперь до весны. А когда она еще будет, весна-то.
– Зато в «Маленьких радостях» весной-то как хорошо! Солнечно, зелено: гиацинты назревают, птички поют, да и самой петь хочется! Эх.
– Да здесь хоть бы в зиму уже вступить. Страсть, как вашего глинтвейну хочется, Хельга! С медом, корицей, с яблочком. Так прогревает, что аж трещит все внутри, будто угли в камине. Чтоб их леший побрал, министров этих.
Посудачив, женщины разошлись. А Хельга, наслушавшись таких разговоров, в сердцах хлопнула ладонью по прилавку: ну все, с нее хватит! Снежноягодник лишь удивленно приподнял веточки.
Из подсобки появились цветные коробки: в одной гирлянды, в другой – кружки в мягких вязаных «свитерах», в третьей – снежинки, еловые ветви. Праздничные шары, снеговики, олени и медвежата в красных колпачках, собачьи упряжки, санки. Зимних украшений у нее было больше всего: в самую темную и холодную пору маленьких радостей нужно как можно больше. Достала Хельга и одно из припасенных с лета бревен: в углу торгового зала был камин, но зажигать его для антуража разрешалось только в зимний сезон.
Магазинчик за считаные часы преобразился. Засияли цветные огоньки на стенах и окнах, повисли с потолка снежинки – крупные и теплые, потому что из бумаги. Поехал радостный паровозик, зал наполнился запахом хвои (Хельга на днях набрала в лесу свежего лапника). Кружки в вязаных «свитерах» ждали, пока их обхватят замерзшие руки, а пушистые шапки и варежки мечтали поскорее оказаться на улице, чтобы греть владельца, пока тот играет в снежки.
– Держи, снежный, – сказала Хельга, набросав белой ваты на куст, – будешь частью зимнего интерьера.
Снежноягодник не возражал.
На радио пели про опавшие листья, дожди и уют промозглых вечеров, а дикторы порой врывались в эфир с очередными сообщениями: «Пока не объявили» и «Зимние праздники под угрозой срыва». Окинув взглядом зал, Хельга заулыбалась. Вот где она – радость! В таком маленьком и незаметном. Какая разница, что за движения случаются в большом мире, когда с мороза можно выпить кружку горячего шоколада и ощутить настоящее счастье! Одна беда – торговать всем этим все-таки нельзя.
На следующий день, когда она пекла имбирное печенье в небольшой кухоньке рядом с залом, в магазин залетела стайка шумных детей. Мальчишки и девчонки с раскрасневшимися от мороза лицами с восхищением галдели и рассматривали праздничное зимнее убранство.
– Ух ты! Вот это да! Гляди, гляди какой паровозик!
– Имбирными пряниками пахнет!
– Какой смешной снеговик, у него в носу лампочка вместо морковки!
Зал вмиг наполнился таким шумом и гамом, что Хельга чуть не расхохоталась. Вот они, маленькие радости, и детям это понятнее всего на свете.
– Тетя Хельга, зима! – воскликнула одна девочка. Да, Хельгу в городе знали почти все.
– Пока нет, малышка, – ответила хозяйка магазина, – но осень уже ушла.
Робкий мальчик отделился от друзей, покопался в карманах и высыпал на прилавок пригоршню монет – они зазвенели и развалились неряшливой кучей.
– Тетя Хельга. А можно нам горячего шоколада? Пожалуйста.
«Нельзя, ребята», – хотела ответить она, но разве так можно? – Хотя бы одну кружку, нам на всех хватит, – мальчик глянул на нее щенячьими глазами. Его шапочка съехала набок, он был похож на взъерошенного метелью воробья.
Ну одну кружку-то можно? Только одну.
Приняв решение, Хельга загадочно подмигнула ребятам.
– Знаете что? Я сделаю каждому по порции, просто так. Бесплатно. Только вы никому об этом не рассказывайте, хорошо?
В магазине поднялся галдеж – ребята защебетали, закивали и стали слушать и наблюдать, как по залу разлетается аромат горячего шоколада. Они жадно прихлебывали из своих кружек, укутанных в «свитера», обжигали языки и переглядывались с таким восторгом, который возможен, только если ты маленький.
Когда дети ушли, клятвенно пообещав никому не проронить ни слова о такой вольности, на сердце у Хельги потеплело. Какие бы дураки или негодяи ни сидели в Министерстве сезонов, у них не выйдет отнять вот этого. Как бы ни зависели мы от решений властных и далеких, всё, что можем мы сами, – оставаться добрыми людьми.
Но осторожная радость, наполнившая было магазинчик Хельги, вскоре угасла. Как-то утром она обнаружила, что одна из стен в торговом зале дала трещину. Небольшую, едва заметную, но трещину. А в другом углу сверху поползла гнусная плесень, которой отродясь там не водилось.
«Нехорошо», – только и подумала Хельга, заподозрив неладное. Она наспех оделась, поплотнее укутав шею шерстяным шарфом, и вышла за порог. Ее сразу же подхватил зимний ветерок и бросил в лицо пригоршню ледяных игл. С неба смотрело тусклое солнце, и иногда иглы и снежинки искрились в его тощих лучах. Это даже было бы красиво, не будь мысли Хельги заняты самыми скверными подозрениями.
Она пошла вдоль набережной, бросая пристальные взгляды на другие дома. Да, так и есть: трещины появились и тут и там. Местами щетинилась облупившаяся краска, ей под ноги попалось даже несколько треснувших булыжников мостовой. Пока что повреждения были едва заметны, но Хельга знала: это ненадолго. Город заболел, город начал умирать. А быть может, и весь мир вместе с ним.
И вовсе не от морозов.
Хельга провела рукой по одной из трещин. Ее гармония с миром была велика настолько, что позволяла ей видеть то, чего не видели другие, и делать то, чего больше никто не умел.
Что-то поколдовав (а иначе это и назвать было нельзя), Хельга заставила рану на теле одного из домов затянуться. Трещина в стене схлопнулась, да так, что не осталось ни следа повреждения. Ни следа болезни.
Прохожие ничего не заметили. Не замечали они и болячек на всем городе. Пока что. Хельга знала, что раны начнут расползаться повсеместно. Трещины разрастутся, покрошатся ступени и колонны, дома́ изойдут плесенью, облупится краска и штукатурка. Болезнь обнаружит себя рано или поздно, и, если не вернется гармония, спастись уже будет трудно. В Министерстве сезонов об этом, конечно же, не знали. Там перекладывали и штамповали бумажки, натужно совещались, обедали и совещались вновь.
Хельга задумалась. А ведь исправить все было так легко, одним простеньким указом. Нельзя жить вразрез с природной силой. Нет такой силы у человека, чтобы надстраивать что-то сверх.
Подойдя к растрескавшемуся булыжнику – его не так жалко, – Хельга снова поколдовала, и он с хлопком раскололся на две части. Можно ходить по городу и латать его раны, а можно разрушать все больше. Можно, но не нужно. Она предпочла не вмешиваться. Наблюдать – вот ее дело. Наблюдать и напоминать людям о маленьких радостях.
Вернувшись в магазинчик, она приметила, как прохожие заглядывают в окошко и улыбаются гирляндам. Они тоже знали, что торговать зимними товарами пока нельзя, – но смотреть-то можно? Только лишь смотреть и ничего не покупать.
Снежный робко шевелил веточками прохожим, как бы приглашая их зайти. Бедный, он так любил посетителей.
Нет, так нельзя. Если Министерство и может предать свое назначение, то Хельга – нет. Решено. И будь что будет.
Она взяла кисточку и на большой табличке, под словом «ОТКРЫТО», дописала: «ВСЕ БЕСПЛАТНО». Почему нет, в конце концов?
Сперва ничего не происходило. Прохожие все так же любовались гирляндами и снеговиками, но, увидев табличку, подозрительно щурились и уходили прочь. Но потом в магазинчик забрела старушка – Хельга как раз видела ее тогда в трамвае. Она всего-то угостила посетительницу кружкой глинтвейна. Согревшись, та поплыла по городу и понесла добрую весть, так же умело, как до того несла тревожный перешепот: «Действительно, все бесплатно, и не нужно никаких подозрений».
И дня не прошло, как люди стали стекаться со всего города. Хельга, смеясь, запаковывала им фигурки и подарки, украшения и имбирное печенье. Люди грели замерзшие руки об одетые мягкие кружки, прихлебывая кто шоколад, а кто и горячее вино со специями. Хельга неустанно заваривала и разливала, упаковывала и пекла. Торговый зал наполнился жизнью, забурлил улыбками и восторгами. Снежноягодник подергивал веточками и даже как будто танцевал.
Люди предлагали деньги, но Хельга решительно отказывалась – нельзя.
В разгар дня в магазинчик зашел ошарашенный Митя. Сперва он растерялся – его ясные глаза забегали по посетителям, по их довольным, хохочущим, счастливым даже лицам. Почти как у тех детей.