Мамино дерево видно из окна нашей кухни – оно стоит на фоне неба, прилетающие с моря ветра гнут и колышут его, а коровы – удобряют. Иногда я застаю папу сидящим за кухонным столом, пьющим свой любимый суперкрепкий кофе и глядящим на дерево. Оно цветёт каждую весну, превращаясь в прекрасное белое облако, напоминающее огромную сахарную вату, но никогда не плодоносит. Папа говорит, это потому что тут слишком холодно.
Каждый год на её день рождения мы – папа, Клем и я – собираемся под маминым деревом. Только в этом году с нами была папина девушка Джессика. Вы, наверное, догадываетесь, что я думала на этот счёт.
Был вечер, солнце садилось, и становилось прохладнее.
– Она хорошо выглядит, – сказал папа, когда мы вчетвером шагали по полю к дереву. Папа всегда зовёт дерево «она».
«Через неделю или около того она начнёт сбрасывать листья…»
«Она хорошо выстояла бурю…»
И всё в таком духе. Думаю, это из-за того, что ему нравится представлять, будто дерево – это и есть мама, но я осознала это лишь недавно. Как-то год назад я поделилась этим с Клемом, а он лишь закатил глаза, будто я сказала, что мёд, оказывается, сладкий.
Викарий из Сент-Вуфа уже стоял под деревом, когда мы к нему явились. Он пришёл другим путём.
Мы не то чтобы очень религиозны, но викарий – давний папин друг: взрослые иногда могут быть друзьями, даже если у них огромная разница в возрасте. Папа был одним из последних, кто ходил в церковь Святого Вулфрана, прежде чем она закрылась.
В тот вечер викарий был одет по-викарски – чёрная туника с белым воротничком – под курткой на молнии.
Мы собрались под кудрявой листвой, глядя вниз с холма на море, и сделали в точности то, что делаем каждый год.
1. Папа читает стихотворение. Всегда одно и то же: мамино любимое, говорит папа, какого-то древнего старикана по имени Альфред Теннисон. Начинается оно так:
Закат вдали и первая звезда,
И ясный дальний зов!
И пусть теперь у скал замрёт вода;
К отплытью я готов…[1]
Я не очень понимаю смысл, хоть папа мне и объяснял. Оно про смерть, по сути, что довольно печально, но у папы приятный голос, и мне нравится его слушать.
2. Викарий произносит молитву старомодными словами. Я слушаю её каждый год и помню почти наизусть: «Господь Всемогущий, мы молимся за Кассандру и за всех тех, кого больше нет с нами…» И моя любимая часть: «и свет вечный им да сияет». Я шевелю губами, молча произнося слова, если могу их вспомнить.
3. Потом папа достаёт свою ирландскую свистульку, а Клем – большую старую блокфлейту, которую ему как-то подарили в начальной школе. Вдвоём они играют древний гимн под названием «Amazing Grace». В любых других обстоятельствах это звучало бы ужасно: высокий свист и скрипучая не попадающая в ноты игра Клема. Но почему-то прохладным летним вечером мелодия становится идеальной, она взвивается над маминой вишней и улетает, подхваченная ветром, к океану.
И всё это время у Джессики такое лицо, словно она предпочла бы быть где угодно, только не здесь.
Пока викарий произносил молитву, я приоткрыла глаза и увидела её: глаза круглые, пялится кругом, вообще не молится. Потом наши взгляды встретились на мгновение, и она просто таращилась на меня. Мне жаль это говорить, но в тот момент я её ненавидела.
Когда музыка закончилась, я с удивлением обнаружила, что вокруг нас собрались коровы, образуя почти правильный полукруг. Их огромные глаза следили за нами, а хвосты хлестали по кремово-коричневым бокам.
Папа отнял свистульку ото рта. Он вытер глаза и улыбнулся.
– Привет, девочки, – сказал он коровам. – Пришли присоединиться?
Словно отвечая ему, одна из них тихонько замычала, а другая подняла хвост и громко, с брызгами, плюхнула на землю лепёшку. Мы все рассмеялись, кроме Джессики, которую передёрнуло от ужаса.
Была у нас ещё одна традиция. По очереди мы с Клемом встали спиной к дереву. Папа достал складной нож и вырезал на стволе отметины на уровне нашего роста, а потом мы сравнили их с прошлогодними. Клем за год вырос примерно на шесть сантиметров. А я? Почти ни насколько.
Папа улыбнулся, складывая ножик.
– А, не переживай, дружок: скоро и у тебя будет скачок роста. Время у тебя ещё есть!
Вот так они и проходят: поминки по маме.
Папа хлопнул в ладоши и повернулся к викарию.
– Ладненько, Морис. Зайдёшь к нам выпить?
Викарий удивился, хотя каждый год происходит одно и то же.
– Раз уж ты предлагаешь, Роб, я не против. – Но потом он достал телефон и что-то в нём прочёл. – Ох. Видимо, не получится.
– Что-то случилось? – спросил папа.
Викарий поджал губы и посмотрел на небо.
– Надеюсь, нет. Мне нужно встретиться с ветеринаром. В другой раз, а, Роб? Храни вас всех Господь. Обо мне не беспокойтесь – я пройдусь.
Он увидел выражение моего лица.
– Что-то с Беном? – спросила я, тут же вспомнив, что ещё не говорила с ним об этом. Потом добавила: – Или с мистером Мэшем? – Я боялась того, что он мог мне ответить.
– Уверен, ничего страшного не стряслось, Джорджи. И мистер Мэш в порядке. Пока что, – сказал он, а потом повернулся и целеустремлённо зашагал в направлении Сент-Вуфа, что-то бормоча себе под нос.
Пока что!
Позднее оказалось, что встреча викария с ветеринаром положила начало всему самому плохому, что только со мной случалось.
Глава 15
Ладно. Думаю, теперь вы в курсе почти всего, что вам нужно знать.
Сейчас последняя неделя четверти, и все – включая учителей – как будто немножко с ума посходили.
День после поминок по маме был днём без формы: приносишь три фунта на благотворительность и можешь носить что угодно. Близнецы Ли оделись как Штучка Один и Штучка Два из «Кота в шляпе». Рамзи пришёл в форме. Сказал, что забыл, хотя это на него не похоже. А мистер Паркер, наш новый директор, на собрание явился в килте, и все очень смеялись, когда он исполнил небольшой танец.
У Рамзи чуть глаза не вылезли из орбит.
– Он в юбке! – прошептал он мне. Я попыталась ему объяснить, но это оказалось непросто.
Он прошипел:
– Так что, все мужчины в Шотландии их носят?
– Нет! Не всё время! Почти никогда, в смысле… – Я умолкла, потому что мистер Спрингэм громко прочистил горло и строго на меня посмотрел.
А значит, никто особо не слушал очередную лекцию мистера Паркера о Риске Передачи Заболеваний.
Всё, что я услышала, – про какую-то ЭПП – эболу чего-то-там какую-то – и неудивительно, что с таким-то названием я не провела параллели с Сент-Вуфом, а стоило бы.
После школы мне до смерти хотелось рассказать папе про килт мистера Паркера, так что домой я практически бежала. Над этим он точно посмеётся своим низким пахнущим кофе смехом, да ещё и добавит пару шуточек от себя. Вот только когда я вошла, за кухонным столом вместе с папой и Клемом сидела Джессика. Как правило, она так рано с работы не возвращается (чему я обычно рада), значит, что-то было не так…
– Джорджина, – сказала она, упираясь острыми локтями в стол. – Боюсь, у меня плохие новости. – Нужно отдать Джессике должное: она никогда не тянет кота за хвост. Наверное, это хорошо, но иногда мне хочется, чтобы она не была настолько прямой. Острая и прямая: в этом вся Джессика. Моё настроение, начавшее падать, стоило мне её увидеть, упало окончательно. Я почувствовала себя пустой, как взорвавшийся шарик.
Она сказала:
– Ты же знаешь, что в последнее время я много работаю?
Я кивнула. Как я уже говорила, Джессика работает в медицинской исследовательской лаборатории, прикреплённой к больнице, помогает разрабатывать вакцины. В последние несколько недель она задерживалась допоздна и работала по выходным.
– Все отпуска на следующий месяц отменили. Ситуация чрезвычайная – эта ЭПП выходит из-под контроля и, что ж… требуются все специалисты, какие только есть.
Я со стыдом признаю, что моей первой реакцией было не беспокойство из-за смертельного заболевания – таким нас и раньше пугали. И вот опять: ЭПП. Никогда об этом не слышал, а потом из каждого утюга только об этом и говорят…
Но я не знала, что означают эти буквы, или почему это плохо, или откуда оно взялось – вообще ничего.
Нет, моя первая реакция была полностью эгоистичной.
– Значит, в Испанию ты не поедешь?
В разговор вступил папа.
– Мы всё равно поедем в Испанию, солнышко. Просто Джессика с нами поехать не сможет.
Я скорчила разочарованную рожицу, но чувствовала совершенно противоположное. Это должна была быть наша первая заграничная поездка за много лет. Я уже купила два новых купальника, один – за свои деньги. Я твердила себе, что присутствие Джессики – невеликая плата.
А теперь платить вообще не придётся! Мои ноги под столом исполняли восторженную джигу.
– Всё будет хорошо, солнышко, – сказал папа, перегибаясь через стол, чтобы приобнять меня. – Обещаю, мы с Клемом не будем тебе надоедать своими мальчишескими штуками. – Он подмигнул Клему, который, вот молодец, подмигнул в ответ.
Я думала: «И где тут плохие новости? Пока что новости только хорошие…», и тут папа сказал:
– Есть ещё кое-что…
О-оу.
Он глубоко вдохнул и очень тихо пробормотал:
– Больше никакого Сент-Вуфа.
Я посмотрела сначала на папу, потом на Клема, потом на Джессику, потом на всех сразу. Лица у них были разные: брови папы практически встретились на переносице от беспокойства – он знает, что Сент-Вуф для меня значит. Клем опустил взгляд на колени. Поначалу я подозревала, что он на меня наябедничал, но потом он посмотрел на меня через очки и едва заметно покачал головой, будто говоря «Это не я». Лицо же Джессики было холодным и твёрдым, словно мрамор.
Папа заговорил:
– Мне жаль, Джорджи, но это слишком опасно. Это только на время. Я переговорил с Морисом, он всё понимает.