– Откуда ты знаешь, в какой она больнице? – спрашивает Рамзи. Он как будто пытается найти изъян в обновлённом плане, но я едва ли могу его винить: план рискованный, и это ещё мягко сказано.
– Я не знаю. Но скорая поехала от Испанского Города на север. Если бы они ехали в Крамлингтонскую, в Королевы Виктории или в какую-то ещё, то повернули бы на юг к береговой дороге, – говорю я решительнее, чем себя чувствую.
– Ты уверена?
– Нет, Рамзи! Я совершенно не уверена. Но что ты предложишь?
– Всё равно это наша единственная надежда, Рамзи! – кричит с переднего сиденья Клем. – Бензина не хватит, чтобы поехать ещё куда-то. Я всё вылил, когда мы сжигали шмотки Джорджи.
Это что-то новенькое.
– И на сколько его хватит? – спрашиваю я, глядя Клему через плечо. Стрелка топливомера замерла на красной предостерегающей секции.
– У меня был литр с чем-то. Эта развалюха в таком состоянии жрёт примерно один галлон за тридцать пять миль. Но я понятия не имею, как это переводится.
Некоторое время мы молчим, потом Рамзи подаёт голос.
– Примерно пятнадцать километров.
Клем разворачивается, чтобы посмотреть на него, а потом снова переключается на дорогу.
– Как ты это сделал?
Рамзи пожимает плечами.
– Я разбираюсь в математике.
Пятнадцать километров. Этого нам хватит до больницы и обратно. Впритык. Я уже вижу знаки Норт-Тайнсайдской многопрофильной больницы, а несколько минут спустя в стороне от дороги появляется большое песчано-коричневое здание.
– Сколько времени понадобится, чтобы её забрать? – спрашивает Клем, и машина, вздрогнув, притормаживает у въезда на парковку. Двигатель брат не глушит.
– Может, целая уйма. Я даже не знаю, в каком она отделении.
– Тогда у нас проблема. Видите ли, я не могу заглушить мотор. От движения мотора аккумулятор заряжается, но он был полностью разряжен. Он ещё недостаточно зарядился, так что если я заглушу мотор, мы не сможем завестись. Мне придётся ждать тут со включённым мотором. Людям такое не нравится – особенно в больницах. Ну, знаете – загрязнение воздуха и всё такое.
– Можешь поездить по дороге?
– Ага, но это трата бензина, а у нас его и так немного.
– Придётся рискнуть, – говорит Рамзи. – Поезди туда-сюда. Мы тебе напишем за минуту до того, как будем у входа. Подъедешь и заберёшь нас.
– Это сработает? – спрашивает Клем. Мы все переглядываемся, никто не хочет говорить «Нет, это тупая идея».
Может, дело в напряжении, не знаю, но в итоге мы все покатываемся со смеху, а Рамзи и я вылезаем из фургона.
– Удачи! – говорит Клем, отъезжая.
Она нам понадобится.
Глава 52
Прямо у въезда на парковку расположена клумба, полная крупных высоких цветов, названия которых я не помню, но которые – как выясняется – довольно легко срывать. Рамзи тоже набирает несколько, и вот у нас уже есть букет – такой, с которым полагается навещать больного.
Сейчас девять вечера, и кругом пугающе спокойно. Не считая шума проезжающих по дороге машин, единственный звук – это тарахтение автодома, на котором Клем разъезжает по улице. Мы с Рамзи глубоко вздыхаем.
– Украсть старушку из больницы, Рамзи? Тянет, по-твоему, на приключение? – спрашиваю я.
Он словно обдумывает это, прикусив нижнюю губу, и наконец говорит:
– Ага. Но мы не должны облажаться.
– Хороший совет, спасибо, – говорю я, но, кажется, он не понимает моего сарказма.
Я иду по длинной подъездной дорожке к большим стеклянным дверям, ведущим в регистратуру.
– Помни, Джорджи. Хладнокровие. Детей никто не подозревает. Просто ведём себя так, как будто мы и должны здесь быть. Подумай о Великолепной Пятёрке. Что они бы сделали?
– Ну, я не думаю, что дети из истории Энид Блайтон стали бы проникать в больницу с украденными цветами, чтобы вытащить безумную учёную, начнём с этого. НО… если бы и стали, думаю, они были бы спокойны и супервежливы.
Рамзи поднимает подбородок и расправляет плечи.
– Тогда и мы будем такими! Так что… после вас, сержант Сантос.
– Благодарю вас, рядовой Рахман.
Наша шутливость притворна: на самом деле моё сердце колотится ещё сильнее, чем под деревом. Стеклянные двери разъезжаются, когда мы приближаемся. Регистратура оказывается меньше, чем я ожидала, а значит, нас могут скорее заметить. Вокруг стойки регистратуры столпилась группка из четырёх-пяти людей – это хорошо. Возможно, регистраторша не обратит на нас внимания.
На стене висит большая табличка с информацией, как пройти в разные отделения, вроде:
Рентген и радиография…… Флигель Райта (прямо)
Неонатология…… Крыло Ренвика
(подземный этаж)
Онкология…… Крыло Стейблза (1 этаж)
Список длинный. Мы с Рамзи держимся в сторонке, пытаясь не выдать себя и ища нужное нам отделение.
Гериатрия…… Цокольный этаж
На табличке нарисована стрелка, указывающая на двойные двери впереди нас. Рамзи поправляет цветы, которые стискивает в ладони, чтобы они выглядели поприличнее, но я вижу, что руки у него дрожат, отчего листья краденого букета трясутся. Регистраторша по-прежнему занята группкой людей, окруживших её стойку.
– Готов? – спрашиваю я, и Рамзи глубоко вдыхает и кивает в тот самый момент, когда позади нас открываются другие двойные двери и низкий голос произносит:
– Вот так сюрприз! Это же мисс Джорджина Сантос собственной персоной!
Я поворачиваюсь и вижу посреди зала Джексона, охранника, улыбающегося во все тридцать два зуба.
Начало явно не задалось.
Глава 53
– Д-Джексон! – заикаясь, говорю я и выдавливаю улыбку. – Привет!
– Вам привет, мисс Сантос. А кто ваш друг? – Джексон шагает к нам, светясь от радости.
– Эт-это Рамзи. Рамзи Рахман.
Рамзи улыбается и приветственно поднимает руку, одновременно бросая на меня паникующий взгляд. Я отчасти ожидаю, что он скажет «Рамзи Рахман, сэр-р!» и отдаст честь, но он этого не делает. Нервничает, наверное, но я чувствую облегчение.
– Здравствуйте, Рамзи. Я Джексон. Я старый друг мачехи Джорджи. – Он протягивает свою огромную ладонь, и Рамзи пожимает её.
Рамзи умудряется выдавить:
– Как поживаете? – что приводит Джексона в восторг. Он выпрямляет спину и наклоняет голову набок.
– Как поживаете? – повторяет он. – Очень хорошо, спасибо, друг мой. Что привело вас сюда?
Ладно, вот вам совет на тот случай, если вы вдруг вздумаете пробраться в больницу или ещё куда-то. Продумайте историю. Убедитесь, что вы знаете, что сказать, если вас кто-то спросит. Отрепетируйте. Поищите изъяны. Так вам не придётся делать то, что делаю я, а именно мямлить:
– Эм… а, мы… эм… а…
Звучит подозрительно. Джексон слегка прищуривается и косится на цветы. Он наверняка понимает, что они украдены, и я чувствую, как краснею от стыда. Он смотрит на меня, пока я предпринимаю жалкие попытки что-то выдавить. Вытаскивает нас Рамзи. Безо всякой запинки он говорит:
– Мы пришли к моей прабабушке. У неё был удар, и мы пришли её навестить. Ей… ей, возможно, недолго осталось.
Он врёт, но до чего же блестяще. У него даже голос делается слегка сдавленным на последнем предложении, будто он правда огорчён. Джексон полностью купился.
– А вы знаете, где она, молодой человек? – мягко спрашивает он.
– Она… она в гериатрическом отделении. (Всхлип.)
Джексон смотрит на большие часы на стене.
– Что ж, – говорит он, качая головой, – строго говоря, часы посещения уже закончились. Но знаете что? Думаю, для вас мы можем сделать исключение. За мной.
Он целеустремлённо проходит через двойные двери, а потом в ещё одну дверь с надписью «ВХОД ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА» и проводит своей карточкой охранника по панели – та пищит, и мы оказываемся в обшарпанном служебном коридоре, пахнущем школьной столовой.
– До отделения, где лежит ваша прабабушка, идти далековато, – говорит Джексон. – Так будет гораздо быстрее. Добрый вечер, Филомена! – здоровается он с леди с уборочной тележкой.
Несколько раз повернув и миновав один длинный коридор, мы оказываемся у ещё одних двойных дверей и проходим через них. Перед нами висит табличка с надписью «ГЕРИАТРИЧЕСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ».
– Спасибо вам огромное, Джексон, – очень вежливо говорит Рамзи. – Теперь мы справимся сами.
– Сами? Ну уж нет! Я собираюсь удостовериться, что вы встретитесь со своей прабабушкой. Оставьте это мне.
– Нет, нет, правда… Мы справимся!
Джексон отмахивается от его возражений и уже говорит с медбратом на посту.
– …хотя часы посещения закончились. Но они мои очень хорошие друзья, и я надеялся, вы могли бы сделать исключение.
Молодой медбрат с усталым видом смотрит на нас, опустив очки на кончик носа и поджав губы.
– Имя? – спрашивает он.
– Я Джорджина Сантос, а это…
– Нет. Мне нужно имя пациента, к которому вы пришли, – объясняет медбрат, переводя взгляд на экран. Джексон рядом с нами улыбается от гордости: вот как он удачно нас привёл.
– Преториус, – говорю я.
В тот же миг Рамзи говорит:
– Петтарссен.
Медбрат поднимает на нас пристальный взгляд.
– Петтарссен-Преториус. Это, эм… двойная фамилия, – выкручиваюсь я.
Медбрат снова таращится в свой монитор. Я не вижу, на что он смотрит, но по выражению его лица догадываюсь, что он скажет дальше.
– У нас в отделении нет никого с та…
Его перебивает громкий голос с американским акцентом.
– Ещё как есть! Это семейное прозвище! Привет, ребятня – спасибо, что пришли меня проведать! – Доктор Эмилия Преториус катится к нам в кресле-коляске, одетая в мужскую полосатую пижаму и халат, её седые волосы шарообразные и густые, как прежде. Она берёт цветы. – Это мне? Шикарно! Поставишь их в воду, а, Джесмонд?
Она кладёт букет на стойку перед медбратом, и тот начинает говорить:
– Я не думаю…
Доктора Преториус не интересует, о чём он там не думает, и она обращается к нам: