[50].
На самом деле нужно признать, что есть люди с очень высокой выраженностью стремления к индивидуализации. Среди эмигрантов их больше, чем в «нормальной выборке». «Быть, как все, поступать, как все, прожить такую же жизнь, как все» означало для них не найти себя в этом мире, не выполнить свою миссию, не реализоваться. И если мы признаем, что эмиграция мотивируется стремлением к индивидуализации, то должны будем признать, что существуют более тонкие рисунки выстраивания идентичности, которые не вырастают прямо из группового опыта. Они черпаются из биографического опыта, который может не проходить по стандартному пути.
4. Стратегии аккультурации реализуются в рамках известных человеку по опыту культурных сценариев и связанных с ними «амплуа»[51]. Основным проводником воспитания русского ребенка в эмиграции является мать.
5. С точки зрения психолога, работающего с опорой на качественный анализ психологических феноменов, важным оказывается не статистическая представленность той или иной стратегии аккультурации в диаспоре, а поиск уникальных жизнеописаний, открывающих новую перспективу в развитии ментальности и реализации всей группы, общества в целом. Они продуцируются так называемым «активным меньшинством»[52]. Московичи, на работы которого повлияла русская школа, вводит понятие активного меньшинства, утверждая, что передовые, важные для общества идеи и интерпретации продуцируются группами, которые находятся в маргинальном положении, невостребованными и поэтому вынужденными формировать свой собственный голос и позицию в эпическом пространстве эпохи. Женские образы переживают сейчас мучительную фазу артикуляции и несут самую существенную информацию о российской культуре. Среди них нас наиболее интересуют те, кто в своих интерпретациях событий производит представления, которые отличаются от общераспространенных. Как правило, их биографии в рассказах предстают как более подробные, невероятные и увлекательные[53].
Эти положения задают «каркас» и критерии оценок траектории движения эмигрантской семьи с учетом психологических последствий родительских выборов. Коллективистская культура составляет начальную точку движения, четыре стратегии – возможные его варианты, интегративная тенденция маркирует наиболее продуктивный путь движения в эмиграции. Две культуры – французская (западная, индивидуалистская) и российская (советская, коллективистская) предлагают субъекту типологически разные арсеналы форм и методов воспитания детей.
Истории жизни как основной источник сведений о способах адаптации в эмиграции
«Истории жизни» – основной метод работы в области исследований, которая формируется в разных сферах человеческой деятельности как отклик на острую необходимость выявить быстрые изменения в спонтанно протекающих социальных процессах с долгосрочными последствиями. Речь идет об оперативной этнографии. В отличие от классического этнографа, описывающего и анализирующего новые культурные ареалы в течение года-двух, оперативный этнограф должен провести исследование и экспертизу самыми экономными средствами и в сжатые сроки – 1–2 месяца.
«Истории жизни» («life stories», «recits de vie») можно рассматривать уже не как частный метод, а как формирующийся междисциплинарный подход, позволяющий сделать объектом исследования и обсуждения жизненный поток отдельного человека в конкретных социокультурных условиях. По степени богатства и контекстуализации данных «истории жизни» относятся к качественным методам высочайшего класса[54].
Рассказ о себе – хороший способ получения социальных кредитов, возможности переоценить резервы своей личности и ситуации, произвести реконструкцию и поиск своего «Я»[55]. В условиях прерывности эмигрантского опыта этот способ позволяет детям и самим родителями прояснить или переосмыслить взаимоотношения в семье, их перспективы[56].
Есть достаточное количество сведений о том, что система социальной и психологической помощи российским детям даже в развитых странах только формируется[57].
Центральный момент исследования – рассказ об опыте эмиграции, о тех проблемах, с которыми сталкиваются наши собеседники или их знакомые при перемещении. Вопросы направляли рассказ таким образом, чтобы можно было получить ответы на основные вопросы исследования: какова была личная история эмигранта; как складывались отношения в семье и с детьми; какие из учебных или воспитательных учреждений наиболее популярны в эмиграции и почему; каким родитель видит будущее своего ребенка, что считает самым главным в воспитании, чем отличается французская система воспитания от российской, каковы наиболее сложные стороны и, напротив, преимущества воспитания российского ребенка за рубежом.
Самой большой сложностью поначалу было установление контактов в эмиграции. Психолог оказался новой фигурой не только для родителей, но и для представителей образовательных и воспитательных институтов. Не сложилась практика общения православного священника, работающего во Франции, и психолога из современной России. Первый из них представляет коллективистские ценности, второй – тенденцию к нарастающей индивидуализации, право личности на независимое от группы поведение и принятие решений.
Достоинство историй жизни при работе в российских диаспорах состоит и в том, что они близки к доверительной дружеской беседе «на кухне», понятной всякому русскому.
Было проведено более ста интервью с воспитателями, директорами школ, священниками, родителями, представителями в основном третьей («диссидентской») и четвертой («экономической») волн российской эмиграции во Франции. Встречи с мамами и детьми проходили в православных приходах Парижа, на площадках возле школ, которые посещали родители, в самих школах, после детских праздников, дома у эмигрантов.
Надо сказать, что эмигрантки не любят рассказывать, как они попали в эмиграцию, или рассказывают романтическую версию своих историй. Любовь, вынужденный отъезд, насильственный выезд. Очень трудно проследить логику развития событий от начала, собственно инициации эмиграции, до текущего момента. «А что вы хотите, – резонно заметила мне одна из эмигранток, – у каждой из нас за спиной хотя бы один сговор с дьяволом, когда пришлось поступиться репутацией или принципами в надежде на хорошее положение здесь. Сама эмиграция – это такого рода сделка». Из другого интервью: «Для эмигранта важно сохранить миф о своем успехе здесь, тот миф, на который он сам купился. Здесь не любят говорить о своих проблемах, а также выслушивать проблемы других. Здесь вами поспешат воспользоваться, но не бросятся помогать».
Для родителей важно сохранить свой позитивный статус воспитателя в глазах общественности и они склонны к педагогической демагогии. Нет другого способа проверить информацию из интервью с родителями, как получить ее из разных источников. Хорошими «экспертами» в этом смысле являются и директора школ, учителя, библиотекари или руководители детских кружков, каждый из которых со своих позиций готов выносить оценки существующей системе социализации детей, в которой они работают.
Эти истории рассказаны не в экспериментальных условиях, а в обычных жизненных контекстах, на площадке перед школой, в ожидании пока идут занятия, во время чаепития после воскресной литургии, по телефону и во время совместных прогулок с детьми, дома, за обеденным столом и в ресторанчиках, за чашечкой кофе.
Чем в большее количество контекстов может быть вписано событие, чем с большего количества точек зрения оно может быть «увидено», тем более характерно оно для описываемого культурного ареала. Я использую понятие сильной версии события в том случае, если оно типично или отражает формирующиеся тенденции в эмиграции. Этот интерпретативный прием хорошо известен в феноменологии, семиотике, герменевтике, в литературоведении, криминологии, словом, везде, где анализ строится на восстановлении события по его элементам, по, скажем так, намекам[58].
Нужно использовать опыт анализа реальных ситуаций или прочитанных, услышанных историй, то есть фактов культуры в привязке к ситуациям, их порождающим. Например, ошибка интерпретации событий в эмигрантской среде состояла бы в том, чтобы на основании знания об успехе русских аристократок в амплуа манекенщиц, а также случаев успешной работы наших девушек-современниц в элитных модельных агентствах считать, что единственным залогом профессиональной реализации женщины в Париже могут быть хорошая фигура, длинные ноги и томный взгляд. Париж, конечно, столица моды, но это еще и крупнейшая интеллектуальная европейская столица. Я могу привести сходу фамилии двух женщин-исследователей из России, которые работают во Французской академии наук – Ольга Медведкова, специалист по русской архитектуре, сотрудница Центра по русским, советским и постсоветским исследованиям, и Вера Дорофеева, специалист по истории китайской математики. Я уверена, что этот список может быть продолжен. Я встречала в Париже женщин-журналисток, женщин-архитекторов, женщин-системных аналитиков, адвокатов, конечно, художниц и т. д.
Точно так из факта хорошей профессиональной социализации женщины не вытекает факт ее успешной реализации как матери. Тут работает другой принцип – относительной независимости модусов поведения, функций реализации субъекта в отношении разных социальных объектов. Этот принцип отражает степень пластичности поведения людей в сложных культурных контекстах, к которым относится и проживание в эмиграции. «В любой гуманитарной науке, количественное, «суммарное» наращивание анализируемого материала – это хотя и необходимое, но в какой-то мере иллюзорное правило»