Но я не могу никому рассказать о своих сомнениях и подозрениях, пока все не узнаю сама. До конца.
Борис встретил меня злой и раздраженный.
– Где ты была? Мы пришли, а тебя нет!
– В магазине. Ходила за покупками.
– И где же они?
– На меня наехал мотоцикл. Случайно… – фантазировала я на ходу. – И продукты оказались на дороге. Видишь… одежда порвалась, – показала я ему на юбку, порванную сбоку.
– Вижу. Тебя даже из дома страшно отпустить. Вечно ты попадаешь во всякие истории!
– Не сочиняй!
– Я говорю сущую правду.
Раньше я подыграла бы Борису и попыталась сгладить возникшую ссору. Сегодня я была такой усталой и раздавленной случившимся, что даже не захотела ничего делать. Я понимала, что ничего не могу рассказать Борису, он все поймет не так, разорется, будет искать Абаджи, чтобы выяснить отношения… словом, все напортит. А в конце концов во всем обвинит меня, как это случалось и раньше. Я вдруг поняла, что устала от этих отношений, и впервые подумала, что, возможно, Борис – не тот мужчина, который мне нужен. И честно говоря, я теперь не представляла, как буду с ним жить дальше. Наши отношения держались на мне. На том, что я без конца подстраивалась под Бориса. Когда мы с ним познакомились, мне позарез была нужна передышка от Шалимова, от бесконечной нервотрепки и слез. Я получила эту передышку… и что дальше? Я старалась гнать эти мысли от себя, так как никакого выхода из этой ситуации пока не видела.
Через три дня мы уехали в Москву. Мои две недели отпуска закончились; Бориса тоже ждали дела. Он без конца звонил Росторопше и после этих разговоров ходил мрачный и недовольный. И только Кристи весело щебетала; ей хотелось поскорее похвастаться перед подругами своим загаром и раздарить им ракушечные сувениры.
В Москве нас встретил пустой холодильник, куча рекламного хлама в почтовом ящике и счет за квартплату.
– Совсем коммунальщики озверели, – покачал головой Борис, взглянув на счет.
– Вот и кончились мои каникулы, – вздохнула Кристинка.
– Не совсем, – нажала я на кончик ее носа. – Я тебя еще к тете Рите отправлю на месячишко.
Ритка Лебедева, мамина двоюродная сестра, обычно соглашалась принять Кристи, попыхивая сигареткой и смачно чмокая губами.
– Ладно, пусть эти лягушата пасутся у меня. Только чтобы… – Дальше следовал длинный перечень, чего делать нельзя: нельзя уходить за калитку, шалить, путаться под ногами, приставать к деревенским детям. И так далее сплошное «не». Но, в сущности, стокилограммовая Ритка была доброй бабой. Бессменная воспитательница детского сада вот уже без малого тридцать лет.
Они с мужем владели шикарной дачей по Рижскому шоссе, куда я каждый год отправляла Кристинку. Там был зеленый английский газон, сад, огород, стол для пинг-понга, бассейн и скульптура смешной зеленой лягушки величиной со взрослую кошку. Лягушка сидела на задних лапках на листе кувшинки и улыбалась во весь рот. Эту скульптуру Ритка купила на выставке товаров для дачи, и она валялась у нее в сарае среди прочего хлама, пока я не откопала ее там и не поставила около бассейна.
У Риты обычно гостили две внучки шести и девяти лет. И племянник, учившийся в третьем классе. Словом, для Кристи это была отличная компания.
Поужинав, Кристина легла спать. Мы с Борисом сидели на кухне и молчали. Никому из нас не хотелось начинать неприятный разговор: обсудить планы на ближайшее время. Но похоже, начинать все же мне… Как я обратила внимание, мужчины обычно делятся на два типа: первый – те, с которыми в принципе невозможно обсуждать никакие проблемы. Они сразу начинают либо обрывать и переводить разговор на другую тему, либо лезть на стенку и демонстрировать все признаки настоящего гнева. Как Шалимов. Ко второй категории относятся мужчины, с которыми хоть как-то можно договориться. Борис принадлежал ко второй категории. И это меня грело.
Мы пили чай, купив в магазине пирог с повидлом. Борис отрезал себе кусок побольше и теперь заглатывал пирог, стараясь не смотреть мне в глаза.
Я отщипывала от пирога маленькие кусочки и пила чай, который от волнения пересластила.
– Что ты будешь делать дальше?
– Это ты о чем? – грубовато спросил Борис.
– Не делай вид, что ты – чукча. Моя твоя не понимай.
– А я и есть настоящий чукча, – с неожиданной грустью сказал Борька. – Получается, что я ничего не понял в бизнесе и поэтому сел на мель. Со всего размаху.
– Ты не виноват. И ты не один. В таком положении оказались многие. Кризис есть кризис.
– Моя дорогая, кого утешает то, что я нахожусь в компании идиотов, севших голым задом в дерьмо? Во всяком случае, не меня.
– Ладно. Переубедить тебя трудно. Но ты так и не ответил на мой вопрос: что ты будешь делать дальше?
– Если честно, то без понятия. Наверное, продам магазин и кафе. Если найду подходящего покупателя.
– Это мысль! – кивнула я. – И лучше не теряй время.
– Постараюсь.
Разговор состоялся, и в то же время он не получился. Все было сказано. То, что нужно. И ответы я услышала такие, какие хотела. Но было что-то еще. То, что пролегло между нами еще раньше, а сейчас дало трещину, которая постепенно расширялась и оставляла нас на разных льдинах.
Раньше все ссоры, разговоры и конфликты с Борькой заканчивались полным и безоговорочным примирением. После чего на меня накатывал приступ теплоты и жалости к Борису. Вроде тех чувств, что испытывает мать к собственному ребенку, который пошалил и нахулиганил, но потом пообещал, что больше не будет. После этого мы с Борькой дурачились, шутили, подкалывали друг друга, чтобы снять скопившееся напряжение и не оставлять осадок от прошедшей ссоры. Но сейчас ничего этого не было.
Не было легкости, теплоты, шуток. Было желание разбежаться по разным углам.
– Спать! – зевнул Борис. – Завтра утром встану часиков в шесть и махну в Тверь.
– В шесть ты не встанешь, – со смехом сказала я. – Кишка тонка.
В другое время Борис ответил бы мне: сама спать здорова, или «посмотрим, что ты скажешь, когда я проснусь и окачу тебя холодной водой». Или что-то в этом духе.
Здесь – тишина.
Борька лег спать первым. Я же тянула время: сначала принимала душ, потом зачем-то принялась мыть волосы, хотя я мыла их накануне. Но все объяснялось очень просто. Я не хотела ложиться с Борькой спать в одну кровать. Ну не хотела, и все. То ли это влияние Шалимова: вспышка страсти, ударившая по эмоциям, и последующий нокаут предательством. То ли я просто уже устала от Бориса, и нам требовался небольшой отдых друг от друга. Нужно было просто взять маленькую паузу и пожить отдельно.
Если бы я только знала, что в отношениях никаких пауз не бывает. Есть только начало разрыва, про который никто не хочет думать, но который уже неизбежен.
Я расчесывала мокрые волосы и смотрела на себя в зеркало. Шалимов звонил мне все это время постоянно. Он словно стучался в закрытую дверь. Все громче и настойчивее. Я не отвечала на звонки, но мысленно все время возвращалась к нему. И из-за этого злилась на себя еще больше.
Я закончила расчесывать волосы и пошла в спальню. Борис уже спал, отвернувшись к стенке. Но как только я легла рядом, его рука легла мне на грудь.
– Может, не надо, – слабо запротестовала я. – Тебе завтра рано вставать. Я устала…
Быстрый секс закончился даже быстрее, чем я предполагала. Борька скатился с меня и лег рядом, прерывисто дыша.
– Оль…
– Что? – Я лежала и смотрела в потолок.
– А ведь ты меня совсем не любишь. – В его голосе звучали горечь и обида. Как будто он так старался, а я так и не смогла его полюбить.
Несмотря на духоту в комнате, меня вдруг охватил озноб. Я поняла, что в прозвучавших словах была доля правды. И большая.
– Я для тебя всегда был словно мальчик для битья. Или игрушка, которая всегда под рукой.
– Борь! Не будем конфликтовать, – попросила я. – К чему это?
Ответом мне было молчание.
Утром я не застала Борьку, он уехал до моего пробуждения.
А мне нужно было ехать к Лебедевым, отвозить Кристи.
На дачу к Лебедевым мы поехали ближе к вечеру. Вещей у нас было немного. Ярко-розовый рюкзачок с книжками и игрушками и синий чемодан с вещами. Если не будет пробок, я доберусь до Лебедевых к девяти. А то и раньше.
Мы доехали за полтора часа.
Я просигналила, и около калитки вырос муж Ритки Владимир Геннадьевич. Поставив машину на площадку, я открыла калитку и увидела Риту Лебедеву в синих трениках и клетчатой мужской рубахе, сидящую на ступеньках крыльца с неизменной сигареткой в зубах. Рядом сидел сеттер Чарльз с высунутым языком, словно его мучала жажда, и смотрел на меня, ожидая команды.
– Чарльз, расслабься, свои. Привет! – подняла вверх руку Ритка. – Располагайся. Я только что в огороде копалась. Устала, как зверь. Сейчас буду самовар ставить с шишечками еловыми. Поможешь?
– В чем вопрос. Конечно.
Стайка ребятишек – Риткины внучки и племянник – смотрела на Кристи. А она смотрела на меня.
– Ма, можно я пойду к ним?
– Иди! – подтолкнула я ее. – Только переоденься, а то запачкаешься… – Мои слова услышала только ее спина.
– Садись сюда. Пока мой ворота закроет да ужин поставит на плиту, мы можем покалякать. По-бабски. Как твои дела?
– Средней паршивости.
– Как у всех! – кивнула Ритка. – Все живут как на вулкане. Не знают, что будет завтра. То ли пронесет, то ли шарахнет. Главное – не поддаваться панике. А то задавят первой.
– Умеешь ты, Рит, все расставить по полочкам.
– Стараюсь. Только этим и занимаюсь. С утра до ночи.
– Как у Володи дела?
– Средне. Объем заказов упал наполовину. Он говорит, что это еще не предел. Но как-то крутится. Нашел новых заказчиков в Узбекистане. К ним недавно сам туда мотался. Привез всем по тюбетейке в подарок. И вам с Кристинкой тоже. Напомни мне об этом.
– Если не забуду, – пообещала я.
Ритка усмехнулась.
– Так подумать: люди сами себя дурачат. Один говорит другому: «Напомни!» – то есть думает, что голова у другого не такое решето, как у него.