».
«Для нас слово “Ленинград” не было только названием города. Оно приобрело значение лозунга. Оно стало синонимом слова “прорыв”.
Среди нас было много ленинградцев. Они изредка получали письма “оттуда”.
В тот вечер письмо из Ленинграда получил Губин. Он читал его, держа на коленях и опустив голову.
– “…И Женя умерла, и Галя умерла, а мама ещё не умерла, но, наверное, умрёт на днях, потому что ей очень плохо… – прочёл он вслух, и губы его стали тонкими, как всегда, когда он волновался. – И не можешь ли тыприслать нам немного луку…”»
В Ленинграде оставались десятки, если не сотни знакомых Шубина. Его Ленинград – вымирал!
О, как он ждал деблокады города, ставшего родным!
Шубин был направлен в 13-й кавалерийский корпус генерала Николая Ивановича Гусева (включал 25-ю, 80-ю и 87-ю кавалерийские дивизии).
Задача корпуса была: в составе 2-й ударной армии войти в прорыв через железную дорогу Чудово – Новгород на участке Любино Поле, Мясной Бор, овладеть рубежом реки Полисть и, развивая успех, захватить Новую Кересть.
О тех страшных и героических событиях, свидетелем, а порой участником которых стал и Шубин, стоит вспомнить подробнее.
Из воспоминаний бывшего начальника штаба 87-й кавалерийской дивизии майора Виктора Антоновича Вержбицкого:
«…наша 87-я кавалерийская дивизия вот-вот должна была <…> совместно с другими соединениями стрелковых и кавалерийских частей корпуса <…> громить тылы и штабы противника, продвигаться к осажденному Ленинграду, ликвидировать блокаду.
В ночь на 26 января 1942 года дивизия вышла на восточный берег реки Волхов, и вот тут-то мы почувствовали силу бомбовых ударов. Уже с пяти часов утра на блестящем льду реки Волхов два кавалерийских полка были атакованы фашистскими бомбардировщиками. Со страшным визгом и завыванием самолеты сбрасывали бомбы на беззащитные колонны эскадронцев. Ширина реки здесь доходит до 300–400 метров, и никаких укрытий на берегах нет. Мы, стоя в конном строю на берегу в мелколесье, видели, как беспрепятственно самолеты противника заходят на цель и сбрасывают свой смертоносный груз, но ничем не могли оказать содействие нашим боевым друзьям. Ни в воздухе, ни на земле никто не мешал немецким бомбардировщикам творить свое чёрное дело. Бомбы рвутся на льду, другие пробивают его, и тогда огромные фонтаны воды и льда летят в разные стороны, ранят осколками лошадок, перевертывают тачанки, повозки и, казалось, разносят в разные стороны наших кавалеристов. И на другом берегу реки, когда стало совсем светло, противник по-прежнему продолжал бомбить дивизию до самой темноты…
Летчики-фашисты, совершенно обнаглев, снижались до ста – ста пятидесяти метров и гонялись за отдельными группами всадников. Двигаться по дороге или лесной просеке было совершенно невозможно.
Однако, подводя итоги потерь за 26 января, было установлено, что они (в сравнении с другими днями позже) были совершенно незначительны: 9 человек убито, 11 ранено, и всего только 16 лошадок мы не досчитались, а казалось, что полки рассеяны и разгромлены. Но это была первая наша встреча с врагом, и поэтому было такое первое впечатление о боевом дне.
Самое главное, как вывод из этого дня, была утрата нашего главного качества кавалеристов – внезапность. Противник хорошо понял, что на этом направлении вводится свежий резерв – конница, и предпринял все возможные меры, чтобы противодействовать нашему наступлению в глубину своей обороны.
Конечно, в старших штабах планировалось прикрытие дивизии с воздуха при вводе в прорыв, и авиаторы подтвердят своё участие в боях в этот день, но силы были далеко не равны, и мы не будем спорить или обвинять кого-то, что остались беззащитными перед сильным врагом. Главное здесь в том, что сил и средств в то время у нас было мало!
К утру 27 января 1942 года дивизия всеми полками вошла в прорыв и, сбрасывая мелкие заслоны противника, начала громить тылы Любанской группировки… <…>
До 17 февраля, ведя непрерывные бои, дивизия продвигалась в общем направлении на Оредеж и, несмотря на упорное сопротивление, выбила противника из Малого Еглино и Большого Еглино, захватив окраину села Каменка по западному берегу р. Оредеж, но дальше продвинуться не смогла.
Трудно выразить словами, с каким нетерпением ждали ленинградцы нас, “гусевцев”. Каждый день радио и газеты передавали сообщения о боевых делах кавалеристов…
Мы хлебнули немало невзгод, находясь в снегу попояс, под ёлками в шалашах, при отсутствии фуража и продуктов, под непрерывным миномётно-пулемётным огнём противника, но главной силой, двигавшей нас вперед, был Ленинград, его исстрадавшееся население и клятва быть стойкими в лишениях и мужественными в боях за Родину. Я не помню случаев паники или, хуже того, дезертирства в рядах кавалеристов, растерянности в среде командно-политического состава и штабов. Наоборот, неудачи сменялись активными мероприятиями, перегруппировкой сил, изысканием новых возможностей для ударов по врагу. Огорчало, правда, одно: нет маневра для лихого кавалерийского удара, как этому учила вся история боевых действий конницы. Но времена были другие, условия боя и соотношение сил далеко не в нашу пользу. И, тем не менее, рейд конницы кавалерийского корпуса Гусева по тылам противника вынудил немецкое командование отказаться от повторного штурма Ленинграда и израсходовать свои резервы на отражение январского наступления Волховского фронта».
За кавалерийским корпусом, на его флангах действовали стрелковые подразделения – куда Шубин тоже успевал попасть.
Тридцатиградусный мороз и глубокий снег затрудняли продвижение пехоты. Шли по незамёрзшим заболоченным местам и речкам с наледью. Обувь намокала и промерзала, сушить её было негде: костры разводить запрещалось.
Немцы неустанно бомбили боевые порядки. Участники боёв вспоминали, что в огромных воронках от авиабомб могло разместиться до сотни людей. Во время ночных привалов, когда утомлённые немецкие асы отдыхали, бойцы разжигали на дне таких воронок костры и у огонька дремали.
Но сильно ли согревал тот огонёк в жуткие морозы!
Нечеловеческие усилия предпринимались – для спасения переживающего свой ад Ленинграда.
В феврале, находясь при штабе 13-го кавалерийского корпуса генерала Гусева, Шубин напишет:
Этот город бессонный, похожий на сон,
Где сияющий шпиль до звезды вознесён,
Город башен и арок и улиц простых,
Полуночный, прозрачный, как пушкинский стих,
Снова он возникает из мглы предо мной,
До безумия – прежний, до горя – иной.
Перерублен садовых решёток узор,
Под ногами валяется бронзовый сор,
Вечный мрамор атлантов в подъезде дворца
Перемолот, дымится под ветром пыльца;
И на чёрную, смертную рану похож
Жаркий бархат оглохших михайловских лож.
Что мне делать теперь? Как войти мне теперь
В этот раненый дом, в незакрытую дверь?
Здесь глаза мне повыколют жилы антенн,
Паутиной обвисшие с треснувших стен,
Онемят фотографии мёртвых родных
И задушит зола недочитанных книг.
К концу марта почти трёхмесячное наступление советских войск приостановилось. 2-я ударная армия перешла к обороне. На болотах возводились дзоты, оборудовались миномётные и артиллерийские позиции, прокладывались бревенчатые настилы и гати, минировались подходы.
Блокаду города снять не удалось.
Вспоминает Дёмин:
«Весна 1942 года на Волхове была тёплая, солнечная, ясная.
Розово-белой купелью цветения были украшены чудом сохранившиеся сады деревень и сёл, от которых остались лишь одни печные трубы да поросшие бурьяном подворья. Пустые, безжизненные деревни, мёртвые, незасеянные поля – всё это проходило у нас перед глазами, вдоль фронтовых дорог, по которым нас носили натруженные ноги.
Я видел, что Шубина не радует ни яркоетёплое солнышко, ни голубое небо, ни буйная зелень и яркое цветение, их всё более мрачней, губы плотно сжимались, и лишь желваки перекатывались на скулах, выдавая напряжённость его внутреннего состояния.
По берегу Волхова мы подошли к деревне Масляно. Но её не было. Стоял лишь столб, на котором было написано: “Здесь была деревня Масляно…” – и далее перечислялось, сколько в ней было жителей, какое было колхозное хозяйство, очаги культуры, какие были угодья. А сейчас перед нами лежало истерзанное, разграбленное древнее русское поселение.
Шубин был очень взволнован, негодование его могло прорваться мгновенно, и только сильнейшим напряжением воли он сдерживал себя».
И тем не менее…
«…Когда мы вышли на берег Волхова у Селищенского посёлка, где находилась понтонная переправа на наш плацдарм, открылась такая неописуемая красота, что и Шубин, и я были очарованы увиденным. Поэт повеселел, отрешился на время от мрачных мыслей и с большим чувством, вдохновенно прочитал мне старинную песню о седом Волхове, о вольном Новгороде, которую успел узнать на ночлеге от хозяина дома. Потом, позднее, я не раз изумлялся феноменальной памяти Павла Николаевича, которому было достаточно однажды увидеть или услышать, чтоб запомнить навечно».
Дёмин перечисляет, чьи стихи Шубин ему читал тогда: ладно ещё – Державина и Пушкина, но он помнил множество стихов Всеволода Рождественского, Бориса Лихарева и Александра Гитовича – не самых главных советских поэтов, прямо говоря.
Другой сослуживец Шубина – военкор, а впоследствии литературный критик Алексей Кондратович вспоминал: «Я лежал у себя в купе фронтовой газеты, перелистывал однотомник Николая Тихонова. Единственная книга, которая у меня была на фронте… Большая. Целый однотомник страниц под четыреста. Шубин увидал его у м