Очередная боевая характеристика на майора Шубина гласила: «Товарищ Шубин в редакции газеты “Фронтовая правда” работает с января 1942 г. Систематически выступает в газете как поэт и очеркист. Во время боёв в районе Синявино в августе-сентябре 1942 г. написал ряд интересных и волнующих очерков о героях Отечественной войны. Активно участвует в юмористическом отделе “Пли” с сатирическими произведениями. Очень популярен среди бойцов и командиров как автор лирических стихотворений на темы фронтовой жизни.
В качестве специального корреспондента принимал участие: во время боевых операций 111-й стрелковой дивизии за прорыв немецкой обороны на Волхове – в районе Мостки, Любино Поле, Красная Горка; во время боёв за прорыв окружения к Ударной армии в действовавшем батальоне 29-й танковой бригады; во время операций 4-й армии в районе Кириши; во время боёв в районе Синявино и во время боёв за прорыв блокады Ленинграда в январе 1943 г.».
Наградной лист от 14 февраля 1944 года – в связи с вручением ордена Отечественной войны II степени – продолжал послужной список: «Во время боёв за прорыв блокады Ленинграда работал в частях 64-й гвардейской и 18-й дивизиях в качестве корреспондента газеты. В качестве корреспондента газеты принимал участие в подавляющем большинстве операций частей фронта».
Неизбежным для него было получить новые ордена, но в августе 1944-го случились события, которые не только поломали военную его карьеру, но, кажется, надломили и саму жизнь.
Донесение начальника политуправления Карельского фронта генерал-майора тов. Калашникова от 30 августа 1944 года: «В пути следования у деревни Чусово Олонецкого района специальный корреспондент редакции газеты “В бой за Родину”, майор административной службы Шубин Павел Николаевич встретил двух девушек-жительниц этого района, в разговоре с ними обвинил их в сожительстве с финскими офицерами и потребовал предъявления документов. У Ченгоевой паспорта с собой не оказалось, и он её задержал. В будке, куда Шубин завёл девушку, пытался её изнасиловать, нанёс по голове два удара пистолетом, порвал кофточку. На крики Ченгоевой прибежали проходящие военнослужащие и обезоружили Шубина».
…Что же это было?
Шубин! Красавец! Силач! Знаменитость! Которого и так обожали женщины!
Дёмин пишет о нескольких нервных срывах, случившихся в том году, – которые Шубин, впрочем, привычно преодолевал, – но ведь копилась где-то едкая горечь в сердце.
«В небольшой деревушке возле станции Подберезье, только что отбитой у врага, где мы сделали короткую остановку, к нам подошла старая, измождённая женщина и попросила нас пройти с ней за двор. То, что мы увидели, заставило замереть сердце.
В лужице, едва покрытой тонким ледком, лежали четыре девушки 16–18 лет и мальчик 14–15 лет, расстрелянные немцами утром этого дня, за несколько часов до освобождения деревни, как нам сказала женщина.
На телах девушек были следы жестоких надругательств и пыток. У одной из девушек была отрублена выше локтя рука, которая тут же и лежала. У мальчика в стареньком пиджачке в кармане я увидел бумагу. Оказалась “спасительная молитва”, написанная его матерью, где именем Христа охранялась всю жизнь. Нет, не спас Христос русского мальчика – тело его было буквально прошито автоматной очередью в упор.
Шубин, тот Шубин, из которого трудно было, невозможно выбить слезу, подошёл ко мне, положил голову на моё плечо и беззвучно заплакал, содрогаясь всем телом».
Это случилось ещё в январе 1944-го.
Ещё через неделю – новое потрясение.
«…С передовыми частями, взявшими штурмом Новгород, наша группа военных корреспондентов вошла в город. Естественно, что все нетерпеливо рвались скорее попасть в Кремль.
Мы пробежали под широкой аркой крепостных ворот и очутились в Кремле. Хочется скорее взглянуть, увидеть памятник “Тысячелетие России”. Огляделись – и сразу испортилось наше настроение. Кругом – тягостное зрелище. Немыми свидетелями средневекового вандализма и варварства ХХ века стояли обугленные колонны, продырявленные снарядами стены зданий, развороченные фундаменты исторических шедевров новгородского зодчества.
Купола Софийского собора ободраны. Всё занесено снегом. Другие сооружения Кремля сожжены, разрушены. В центре Кремля видится основа памятника “Тысячелетие России” – творения гениального Микешина.
Фашисты пытались распилить памятник, разобрать его по частям, увезти в Германию. Но не успели осуществить это злодеяние. А вот бронзовый пояс памятника аккуратно распилен и сложен в штабеля.
…немцами была создана специальной команда, успевшая разобрать в основном памятник. Уже подали и железнодорожный состав, чтоб погрузить его и увезти… Помешала наша лыжная бригада, захватившая вокзал.
И тогда, в самые последние минуты перед бегством из города, фашисты утолили свою злобу – взорвали остатки памятника. Когда мы к нему подошли, ещё не рассеялся запах взрывчатки.
Мы увидели разбросанные в снегу, словно солдаты, павшие на поле боя, статуи выдающихся русских государственных деятелей, поэтов, художников, полководцев. Поверженные и изуродованные, у пьедестала лежали статуи князя Владимира, князя Дмитрия Донского, Ивана Грозного, Суворова…
Насупленный, негодующий ходил у памятника Шубин, побывал у Софии, у звонницы, где не было вечевого колокола. Увиденное в Кремле потрясло Павла Николаевича, – безмерно, безгранично любившего Россию».
В феврале 1944-го ему исполнилось тридцать.
Задумался ли он о том, что пережил Есенина, что Лермонтова пережил уже давно, – но дал ли в жизни что-то сопоставимое с ними?
Или, напротив, миновал эту дату, махнув рукой?
…Выпивать он всё равно стал чаще. Горевать стал чаще.
Какой бы ни был он боец, задира, боксёр – а в груди всё равно жило сердце поэта.
Из Новгорода направился Шубин со своими частями в сторону Заполярья.
Дёмин: «До нас, военных, по многим местам в Заполярье и человек-то никогда не проходил, и если добавить ко всему сказанному полугодовую полярную ночь и полугодовой день, то трудностей для ведения боевых действий на этом фронте прибавилось.
Солдатский быт в Заполярье был ещё суровее, чем на Волхове, – окоп не выроешь: или вода, или вечная мерзлота, или гранит. Топливо для войск – тяжелейшая проблема.
На десятки верст – ни одного деревца, чтоб его можно было срубить, расколоть, чтоб развести костёр, погреться или приготовить пищу».
Валы окаменевшей грязи
В полкилометра высотой,
Богатые в однообразье
Мучительною пустотой, —
напишет он в том же 1944-м в стихотворении «Солдаты Заполярья».
Мучительная пустота заела?
Полярная ночь?
Весной, пишет Дёмин, Шубин простыл, сильно болел.
Но советский исследователь творчества Шубина Александр Коган ставит иной диагноз: может, и болел, но вообще у него той весною случился разлад с женой и следом – жесточайший запой.
И увенчало всё это – непотребство с избиением женщины.
За такое по тем временам могли и расстрелять.
Была ли та девушка в сожительстве с финскими офицерами или нет – следствие даже не посчитало нужным сообщить. Если и была – что теперь: советские майоры могут их насиловать? Бить рукояткой пистолета по голове?
«23 августа 1944 года Военный трибунал фронта в своём заседании установил факт [совершения] преступленияШубиным, предусмотренный ст. 193-28 Уголовного кодекса РСФСР, и приговорил его к 8 годам лишения свободы в исправительно-трудовых лагерях, без поражения в правах и без конфискации имущества, с лишением воинского звания “майор административной службы”».
«В соответствии с примечанием 2 к ст. 28 УК РСФСР исполнение приговора отсрочить до окончания военных действий и направить Шубина в действующую армию».
«Разъяснить подсудимому, что если он на фронте проявит себя стойким защитником Союза ССР, то, по ходатайству командования части, он сможет быть освобождён от отбывания назначенной меры, или мера наказания ему может быть заменена более мягкой».
«Приказ: майора а/с Шубина считать исключённым из списков редакции с 31 августа 1944 года».
Остаётся лишь удивиться гуманности советского суда. Могли приговорить к расстрелу, но дали восемь лет.
Могли бы посадить – но чего зря человека за решёткой держать? – направили в действующую армию. Причём даже не в штрафбат.
Но там и без штрафбата было жутко.
Шубин угодил, теперь уже рядовым бойцом, в самое полымя Петсамо-Киркенесской операции.
То был прорыв войск Карельского фронта и Северного флота, проведённый против немецкой группировки в области Петсамо и провинции Финнмарк на севере Норвегии с 7 октября по 8 ноября 1944 года. В советской историографии операция та именуется Десятый сталинский удар.
Дёмин, не сказав в своих подробных воспоминаниях о крахе, постигшем товарища, коротко сообщит: «Во время проведения Петсамско-Киркенесской операции Павел Николаевич Шубин неоднократно принимал личное участие в отражении атак противника».
Иными словами: воевал в самом прямом смысле – бился с автоматом в руках, простым стрелком. Но награды ему – теперь уже не за эпизодические схватки, а постоянные – пока не светили.
Осенью – зимой 1944-го Шубин напишет самый мрачный, самый тяжёлый, но при этом сильнейший стихотворный цикл – «Чёрное пламя». Об исходе любви. Об утрате жизненных сил, радости, полноты чувств.
Это оттуда – звучит как эпитафия.
Есть у каждого в жизни
Такая черта,
За которою, кажется,
Нет ни черта,
Ни знакомых богов,
Ни запретных границ,
Окаянного сызмальства