Окрика: «Цыц!»
Только есть человек,
Словно ива, простой…
Это – грёза,
А мир не бывает пустой.
Я однажды шагнул
За проклятый порог —
И тебя потерял,
И себя не сберёг.
…Впрочем, свои люди, сослуживцы, командиры, знавшие ему – высочайшую! – цену, не оставили Шубина.
Это там где-то есть Симонов и есть Тихонов – огромные советские литературные величины, любимцы Сталина, – а у них был свой: Шубин. Ничем не хуже, а то даже и лучше. Шубинские командиры видели его в любой работе. Они с ним в одних блиндажах годы уже провели. Они стольких золотых товарищей вместе с ним перехоронили.
Переждав, перетянули Шубина обратно в газету.
Какую должность дали теперь? «Фронтовой поэт»!
Поэт имеет право быть рядовым. Рядовым и не вполне идеальным по своим качествам. Ну не убил же он никого в тот злосчастный день. А кто там и когда на девках кофточки разрывал… это отдельный разговор. Зашили ту кофточку давно. И голова у несчастной девушки зажила.
Должность эта удивляла многих.
5 декабря 1944 года рядового Шубина представят к очередной награде – медали «За оборону Заполярья».
Представление пройдёт все инстанции и 3 февраля 1945 года эту медаль ему вручат.
Всё, Павел, начинай жить заново. Звание потерял, жену потерял – но жизнь ещё длится, так что – живи, человек.
Той зимой Шубин получил новое поэтическое задание: сочинить несколько песен, на этот раз в соавторстве с композитором Никитой Богословским – знаменитостью, чьи песни «Любимый город» 1939 года и «Тёмную ночь», сочинённую в 1942-м, знали все.
Богословский впоследствии Шубина очень хвалил: легко, говорит, работалось с ним.
Они сочинили сразу несколько песен – то ли три, то ли четыре.
Весной 1945-го эти песни, одна за другой, были записаны – но, впрочем, широкую известность уже не приобрели. То ли Богословский не слишком постарался, то ли Шубин был не в настроении, но песни вышли, прямо говоря, ходульные.
9 мая 1945-го Шубин встретил… на другом конце СССР. Ему и всему его боевому окружению предстояло пройти ещё один фронт.
Командующий Карельским фронтом маршал Кирилл Афанасьевич Мерецков узнал о том, что его ждёт новое назначение – на Дальний Восток – ещё осенью 1944-го, в последних числах октября. Отправиться туда он должен был с основным составом своих офицеров. Но никого об этом, как водится, не оповещали.
31 марта из Москвы прибыл спецпоезд. Офицерский состав загрузили и повезли, не сообщая куда.
Адъютант Мерецкова забегал к нему и оповещал, какие версии выдвигают офицеры: Болгария, Чехословакия, Германия.
Никто так и не догадался.
1 апреля из Москвы по Горьковской железной дороге поезд прошёл через Киров и повернул на Сибирь.
Здесь, наконец, все поняли, куда держат путь.
Поезд с редакциями фронтовых газет выехал следом.
Спустя менее недели, 5 апреля 1945 года, правительство СССР денонсировало советско-японский договор о нейтралитете. Следующая война стала неизбежной.
В числе других военкоров и политработников Шубин отправился на 1-й Дальневосточный фронт.
Весь основной руководящий состав новых фронтов Шубин знал поимённо. И руководящий состав знал его. И песни шубинские в минуты отдыха за маршальским столом они пели – и как пели!
Мерецков ранее командовал Волховским фронтом, а членом Военного совета состоял там генерал Терентий Штыков. Это Мерецков и Штыков подписали в своё время приказ о награждении Шубина орденом Отечественной войны.
Политуправление Волховского фронта возглавлял генерал Константин Фёдорович Калашников. Это через него проходили известия и обо всех шубинских подвигах и удачах, а позже – и обо всех злоключениях его. Это Калашников принял негласное решение не губить Шубина, а сохранить для русской литературы.
После ликвидации Волховского фронта Штыков и Калашников оказались на всё тех же руководящих постах управления Карельского фронта, а теперь двинулись вослед за своим маршалом на Дальний Восток.
Главным редактором газеты Карельского фронта «В бой за Родину» был Борис Потапович Павлов, сменивший на этой должности своего однофамильца, Константина Петровича Павлова, в своё время принимавшего Шубина на службу.
Это Борис Потапович писал представления на Шубина – на все его ордена до разжалования и на медали – после разжалования.
Теперь Павлов становился редактором газеты «Сталинский воин» 1-го Дальневосточного фронта.
Шубин же получил должность «фронтового поэта» теперь уже в этой фронтовой газете.
Пока добирались к новому фронту, Шубина, по представлению всё того же Павлова, представили к медали «За победу над Германией», а 3 августа 1945 года он её получил.
Начала новой войны Шубин в составе своей редакции дожидался в Уссурийске. Тогда он назывался Ворошилов – это городок в Приморском крае, в 76 км от Владивостока.
8 августа японскому послу было передано заявление: в связи с отказом Японии прекратить военные действия против США, Великобритании и Китая, с 9 августа 1945 года Советский Союз считает себя в состоянии войны с Японией.
У японцев ещё было время капитулировать в ответ на сталинское «Иду на вы».
9 августа в 0 часов 10 минут батальоны 1-го, 2-го Дальневосточных и Забайкальского фронтов перешли государственную границу.
1-й Дальневосточный наступал со стороны Приморья.
События развивались стремительно. При том что на некоторых направлениях наступления температура воздуха к полудню поднималась выше +55 градусов, а на сотню километров вокруг не было ни одного колодца. Из невыносимых холодов Заполярья советские воины, и Шубин в их числе, перебрались в чудовищную жару. В сущности, перед нами очередной рекорд, поставленный Советской армией: умение с одинаковым успехом сражаться в противоположных климатических условиях.
Трёхсоттысячная японская группировка была разгромлена советскими войсками… за девять дней.
Характеристика, подписанная 20 ноября 1945 года заместителем редактора газеты «Сталинский воин» майором Александром Литвиновым, гласила: «Весной 1945 г.т. Шубин был переведён в газету 1-го Дальневосточного фронта “Сталинский воин”, где работал до момента демобилизации в должности фронтового поэта. С самого начала войны против Японии тов. Шубин находился в действующих частях и участвовал в боях с японцами под Хобеем, Муданьцзяном, Дуннином и Харбином… Поэт Шубин – исключительно добросовестный и талантливый работник, весьма оперативный и трудолюбивый; исполнительный и смелый солдат».
Что до “оперативного”, тут красок добавил в своих воспоминаниях Алексей Кондратович: «Павел исколесил всю Маньчжурию, добыв где-то (техники в то время не хватало) не просто автомобиль, а амфибию. Однажды он подъехал к нашему поезду в этой машине, и все обомлели. “Паша, – сострил кто-то, – ты и через Тихий океан можешь переплыть?” – “Из всех океанов предпочитаю Индийский, – ответил он серьёзно, – так что сначала проедусь по пустыне Гоби и Тибету…” И стал выгружать свои трофеи – это были два ящика японской, тридцатиградусной и на наш русский вкус довольно противной, рисовой водки – сакэ…»
Второго сентября 1945 года в Токийской бухте на борту американского линкора «Миссури» японские правители в присутствии полномочных представителей СССР и других государств подписали Акт о безоговорочной капитуляции Японии. Третье сентября правительство СССР объявило днём победы над милитаристской Японией.
…Всё, теперь всё.
Три года и девять месяцев на фронте – закончились.
Шубин заглянет во Владивосток, о котором так много писал и где четырнадцать лет назад трудился слесарем. Четырнадцать лет – не такой, казалось бы, большой срок – но как же это было давно…
И вот наконец Москва.
Прошёлся по любимой улице Горького, подетально заметив, что именно изменилось за годы войны, а что осталось на прежнем месте.
Обнял чуть перепуганного шестилетнего сына, который помнил отца только по фотографиям.
Воочию убедился, что прежней любви – нет и жены – нет; и теперь он и здесь – сначала разжалованный, а потом – демобилизованный.
Как предсказал в стихах, за год до этого, в ноябре 1944-го:
А отныне всё по-иному:
День дотлеет, и год промчится,
Постоялец прибьётся к дому,
Да хозяин не постучится.
С чем добрёл он к новому, подступающему 1946-му, первому послевоенному году?
Только что, в 1945-м, вышла очередная его маленькая поэтическая книжка под названием «Герои нашего фронта». То, впрочем, не про большую поэзию: в сборник попали стихи, касавшиеся японской кампании. Цикл «Чёрное пламя» туда точно не поместишь.
Книжка эта, если пересчитать, была пятой: две, упоминавшиеся нами, вышли до войны. И ещё две во время войны: в 1943-м, в блокадном Ленинграде – сборник «Во имя жизни» и в 1944 году, в Беломорске, – сборник «Люди боя».
Оглядываясь, можно утверждать, что именно он был главным поэтом Волховского фронта. Да и Карельского – тоже. Ну и Дальневосточного, чего уж тут скромничать.
Весь Советский Союз до сих пор знал и пел несколько его песен.
Отдельная гордость: вернувшийся в 1943 году из эмиграции Александр Вертинский вослед за «Кустом ракитовым» положил на музыку ещё одно стихотворение Шубина – «Романс» («Гасли-меркли звёзды ясные вдали…»).
Помимо перечисленного, были в послужном списке Шубина вещи, о которых никогда и никто б не догадался. А ведь втайне на войне Шубин отвечал – и ответил! – за то, чего не было суждено написать пропавшим его собратьям по перу – Борису Корнилову и Павлу Васильеву. Шубин, как никто другой, продолжил их голоса во времени.
Какие стихи бы сочинили они – если б выжили! – вот вопрос.
И вот мы читаем у Шубина:
И когда, взревев, над нами взрывы
Закачались на косматых лапах,