И не вязь брусничного налива
Расстелилась в кровяных накрапах;
И когда, крича всё глуше-глуше,
Гибли рощи в орудийном шквале, —
Нашу плоть живую, нашу душу —
Край наш вместе с нами убивали!
Нет, не разучились мы по-птичьи
Петь и говорить по-человечьи,
Душегубы волчьего обличья
Нас не разроднили с нашей речью.
Перед нами ненаписанные стихи Корнилова или Васильева! Это их природа явила себя, это их образы, их «косматые лапы», их птичья речь и человечья, сплетённая воедино.
Шубин был не только майором, рядовым, бойцом, военкором, фронтовым поэтом.
Шубин был связным в русской поэзии. Он допел за теми, кого безжалостно сбили до срока.
При всей своей скромности внутренне Шубин наверняка знал себе цену.
Как поэт он был больше многих иных знаменитых собратьев – хоть Суркова, хоть Долматовского. Пожалуй, он был не меньше Симонова – которого, заметим, никогда не читал наизусть.
Эту его особенность заметил всё тот же Алексей Кондратович: Шубин был в состоянии запомнить и через день повторить на память стихотворение, прозвучавшее вчера по радио, – но, если кто-то из поэтов был ему чужд, Шубин, сколько ни тормоши, спокойно, без вызова отвечал: «Этого я не запоминаю».
Затаённую ревность можно понять: Симонов был на год моложе Шубина, а в 1946 году уже третью Сталинскую премию получил; книги же его выходили и переиздавались непрестанным потоком.
С другой стороны – столько, казалось бы, сил Шубин накопил к 1946 году, столько знаний: самое время было собраться и пойти на последний, слава богу, бескровный штурм поэтических высот.
Надо только заново всё начать, с чистого листа.
И первым делом жениться на самой лучшей, самой красивой, самой доброй и ласковой русской девушке.
Шубин встретил её в самом конце 1945 года.
Был поэтический вечер в Литературном институте. Выступали уже, по сути, классики – Владимир Луговской, Павел Антокольский, Михаил Светлов. Шубин в числе прочих читал три стихотворения.
После вечера с поэтом и фронтовиком Алексеем Недогоновым Шубин заглянул в столовую Клуба писателей.
– Видишь вон там, в углу, белокурую девчонку? – спросил он Недогонова. – Как она тебе?
– Очень даже ничего. Кто такая, как зовут?
– Это моя будущая жена. Как зовут – не знаю. Не знаком.
Девушку звали Галя Каманина. Дочь известного во второй половине 1920-х годов брянского писателя Фёдора Каманина.
В 1937 году Фёдора Каманина арестовали по доносу коллеги. Просидел чуть больше года; ничего не доказав, выпустили.
В Отечественную семья Каманиных оказалась на оккупированной территории, и в августе 1942 года их всех угнали в Германию – отца, мать и Галю с братом.
Так в 14 лет Галя оказалась в оккупации. Её разлучили с семьёй. Она работала на кожевенной фабрике, оттуда её перевели на военный завод. Удивительно, но вся их семья мытарства в плену пережила – и дождалась освобождения. Освободили их американцы.
Осенью 1945-го 17-летняя Галя вернулась из немецкого плена.
Паспортов им не дали – только спецудостоверения, не позволявшие приближаться к Москве на расстояние менее 100 км.
Но старые литературные товарищи Каманина (от Фёдора Гладкова до Александра Твардовского) помогли и деньгами, и делами. Галю устроили на работу – секретарём учебной части в Литературном институте.
Ко времени знакомства с поэтом стихи Шубина Галя уже знала: у подружки по Литинституту, с которой они жили в одной комнате, было две его книги.
Подружку звали Вера, она была замечательной красавицей и сама писала стихи. Вера была с Галей в тот день, когда Шубин подошёл к ним познакомиться. Галя поначалу даже не поняла, кого из них он выбрал.
Она вспоминала позже, каким увидела в тот день Шубина: «Моё… впечатление полностью совпало с тем образом “героя”, который я придумала и рисовала себе в воображении…»
Проще говоря, безоглядно влюбилась.
Он по-прежнему был замечательно хорош собой, отлично сложен, а говорил так, что заслушаешься. При этом не наглец и не позёр.
На Новый год Галя уехала к родителям в деревню.
Второго января 1945 года, вернувшись в общежитие, обнаружила записку: «Дед Мороз – Павел Шубин поздравляет молчаливую девушку Галю Каманину с Новым годом, желает ей счастья и обещает ей в новом году большие перемены в личной жизни! Павел».
На следующий день он явился к ней и рассказал:
– Я приходил 31-го, искал вас. Я, видите ли, загадал: если мы с вами встретим Новый год вместе, то будем вместе долго, может быть, всю жизнь. Хорошо, что я не суеверен. Мы скоро поженимся…
– Мы не можем пожениться, – сказала, замирая сердцем, Галя. – Мне ещё не исполнилось восемнадцать. К тому же у меня нет паспорта.
Он даже не стал спрашивать, почему у неё нет паспорта. Пожал плечами и ответил:
– Других причин нет? Когда вам исполнится восемнадцать? В мае? Я подожду…
Они поженились в день её рождения – 5 мая 1946 года. Паспорт она к тому времени получила.
Шубин подарил ей подснежники, колечко с хризолитом и свою фотографию (тогда дарили свои фотографии, так было принято), на обороте которой было написано:
Кончена юность, дождями увенчана,
Зорями отражена,
Ты моя русая девочка, женщина,
Суженая и жена.
Можно ли выдумать в стихотворении
Мне без тебя бытиё,
Ты моё тихое сердцебиение,
Счастье, дыханье моё.
После свадьбы продолжили жить как жили: он снимал угол, в который жену не приведёшь, а она так и оставалась в общежитии, где спала с Верой валетом на одной кровати.
Шубин ничего не нажил к 31 году.
Зато он дружил с поэтом, фронтовиком Александром Межировым. Отец Межирова – Пинхус Израилевич – был видным советским экономистом, и у этой семьи имелась дача. На эту дачу щедрый в дружбе Межиров приглашал молодых – выходные они проводили там, счастливые донельзя.
Потом Шубин повёз её в Ленинград: к своим сёстрам на смотрины, ну и в гости к старым друзьям довоенным.
Чтоб иметь приработок, Шубин несколько раз в месяц участвовал в поэтических вечерах. Познакомил жену с Ольгой Берггольц, с поэтом Михаилом Дудиным и даже с Анной Ахматовой.
(У Шубина в библиотеке была её книга с дарственной надписью «Поэту от поэта»: он этим необычайно гордился.)
Спутницу Павла Анна Андреевна окинула нарочито равнодушным взглядом, а Павла приветствовала хоть и со сдержанной симпатией, но коротко.
Галина была обижена и раздражена. Но Павел даже не обратил на всё это внимания: это же Ахматова – она имеет право.
Поэт Яков Хелемский рассказывал, как познакомился с Шубиным: «1946-й год, стоим у окошка кассы Гослита за гонораром. Первым у кассы – широкоплечий, красивый молодец. Входит Ахматова. Красавец, оборачиваясь к очереди: “Господа! Уступим первое место у кассы королеве!” И сам перешёл в хвост очереди. Из окошка: “Ахматова, распишитесь за переводы Квитко – 16 рублей 47 копеек”. Королева расписалась и ушла. Шубин тоже получил гонорар за переводы Квитко и Маркиша».
Вообще в 1946 году за одно обращение «господа» можно было получить по шапке; однако с другой стороны – это ж чувство стиля: не мог же он сказать: «Товарищи! Место королеве!»
…Вернувшись из Ленинграда, Павел и Галина наконец сняли себе комнату – ну, если точнее, часть большой комнаты, перегороженной шкафом, – у одной знакомой попадьи.
Купили себе в новый уголок книжный шкафчик, матрац на ножках и стол.
Печатная машинка у него уже была. Ещё ботинки, пиджак, пара рубашек и пара брюк.
Может возникнуть вопрос: вроде бы видные советские поэты неплохо зарабатывали? Тем более что Шубин был поэт пусть не первого, но твёрдого второго ряда.
Да, тогда хорошо платили за стихи – в стране, между прочим, только что пережившей ужасающую войну.
Но Шубин ежемесячно отправлял деньги в Чернавку семье; и сам, «неукоснительно», как писала Галина в воспоминаниях, передавал деньги маленькому сыну, «которого он беззаветно любил».
Им детей Бог не давал, но по дороге домой Павел как-то нашёл котёнка, принёс, назвал – Дым. Котёнок стал жить с ними третьим членом семьи.
В 1947 году у Шубина вышла очередная поэтическая книжка – «Моя звезда».
В ходе совместной жизни выяснилось, что он… домосед.
Жена вспоминала, как они с Павлом собираются в гости, а он вдруг, решительно сев на кровать, скажет:
– Галь, дома так хорошо. Давай никуда не пойдём?
Ей было восемнадцать, она хотела красоваться. Но слушалась его, оставалась – и он её, как мог, веселил в благодарность за то, что она не стала спорить.
Часто читал ей вслух.
В эти годы самые затрёпанные книги у него были – Олеши, Зощенко, Ильфа и Петрова, и отдельно – дневники Ильфа: их Шубин обожал за поэтический взгляд на вещи.
Галя вспоминает: «Читал вслух, давясь от смеха, вытирая слёзы, заражая и меня».
Какое у него чистое, юношеское восприятие было!
При этом не выписывал ни одной газеты. Однажды в Союзе писателей его проработали за это. Отмолчался, ничего в ответ не сказал. «Мысленно послал их подальше», – рассказал дома жене. Он в этих газетах всю войну проработал. Читать их теперь ещё! Как будто другой литературы нет на свете.
Читал Шубин теперь – самозабвенно, наслаждаясь: будто заплывал всё дальше и дальше в самое чудесное море.
Человек, которого многие годы носило по всей стране, был теперь домашним, никуда не торопящимся, словно бы переживающим внутренний штиль.
Разве что в бильярд иногда играл в писательском клубе. Бильярдистом он был отличным. Ему бы с Маяковским сыграть, была бы партия. Но – разминулись.
Жена подметила: «Играл азартно и сдержанно одновременно».
Если и ходил в гости, то лишь к трём главным друзьям. Первый – знакомый с довоенных лет Коваленков. Второй – Межиров. А третий – Ярослав Смеляков.