Его к скале? – Он всё забыл.
И только помнит, что, бывало,
Хозяин с моря приходил.
Если эти стихи, помня голос и манеру Вертинского, несколько раз перечитать, – возникнет странный эффект: начинаешь будто бы слышать их в его исполнении. Вертинский угадал эти стихи, как свои! Услышал в них свою, где-то уже существующую мелодию. Всё подбирал её, подбирал, но… не сложилось.
Галина вспоминала, как после концерта Вертинского в Камерном театре они с Шубиным заглянули к нему в гримёрку: «Певец и поэт обнялись. Александр Николаевич – Павлу, грассируя: “Догогой, не хгустите моими гёбгами, у меня ещё концегты ггядут!” Мне, взяв за подбородок тонкими длинными пальцами: “Какая могдашка!.. Без хлеба скушать можно!..”»
Вертинский зазвал их в гости; несмотря на позднее время, гостей встретили красавица-жена и две маленькие дочки – будущие актрисы. Засиделись до глубокой ночи – хозяева не отпускали.
Вертинскому – знавшему Сергея Рахманинова, Чарли Чаплина и гостившему у Марлен Дитрих, – было необычайно интересно с Шубиным. Он словно бы опознал в нём своего.
А ещё не могли не покорить и огромный опыт Шубина, и его огромные знания. Как ни крути, а четыре фронта прошёл, и Советский Союз объездил не с гастролями, а в качестве трудяги, умевшего руками не только перо держать.
Вертинский чувствовал почтение к таким людям! Не в пример той интеллигенции, что явится в следующем поколении.
Шубин потом горько говорил про Вертинского своей жене: «Скоро исчезнут все его слушатели».
Шубину было невыносимо видеть, как на его глазах отмирает Серебряный век!
Но Шубин – ошибался.
Более того: удивительным образом случилось обратное.
Пройдёт всего несколько десятилетий – и Серебряный век вернётся широко, полновластно. Парадокс в том, что это возвращение во многом будто бы затмит память о фронтовом поколении поэтов. Отчего-то в литературоведении останется слишком мало места для благодарности к ним – пережившим неслыханное и страшное.
И вскоре получится, что в массовом восприятии эмигрантская тоска беженцев из Советской России понемногу перевесит войну!
Перевесит все фронтовые дороги Шубина. Перевесит военные пути его друзей: фронтовика и отличного поэта Алексея Недогонова или столь же прочно позабытого фронтовика Анатолия Чивилихина. Перевесит даже смерти воевавших поэтов – канувших без следа, без памяти, без переизданий: так оказался позабытым шубинский старший товарищ и учитель, поэт Михаил Троицкий.
Литературоведение и массовая культура научатся обходиться без них, предпочтя иные иерархии.
Серебряный век станет предметом ностальгии, изучения, восхищения, даже культа: ведь это – декаденты, метания, эмиграция. Это горечь разлуки, это терпкая сладость распада.
А поколение советских солдат – ну что с них взять: «жители безвременья», «сталинские подневольные».
Что сегодня значат имена всё того же Шубина и названных выше его товарищей? Что значат имена Николая Майорова, Сергея Орлова, Василия Субботина, Сергея Викулова?
Они почти неразличимы!
Остались Твардовский и Симонов, но в силу причин, о которых надо говорить отдельно.
Однако Твардовский и Симонов – это лишь малая часть огромного литературного поколения!
Шубин волновался, как бы не вымерли в сознании читателей все, хранившие свет и слово прежней, дореволюционной эпохи.
Жена вспоминала, как в Герценовском институте, выступая со своими стихами, Шубин привычно переходил на чтение стихов любимых поэтов, но читал не только Фета и Апухтина, но и – Бунина! Ходасевича! Гумилёва! Мандельштама! Он и в гражданской жизни был такой же смелый, как на фронте.
Но о нём бы так волновались и о его товарищах пришедшие вослед!
Ничего ему, к слову, не было за такие неожиданные выступления. Он оставался в когорте признанных советских мастеров.
В январе 1949-го Павел Шубин и писатель Павел Нилин едут в Свердловск – в связи тем, что Павлу Петровичу Бажову (третьему уже Павлу в этой компании) исполнилось 70 лет.
Бажов к тому моменту не просто живой классик и депутат Верховного Совета. Он – старейшина советской литературы, один из троих оставшихся (два других – Сергеев-Ценский и Серафимович).
Викентий Вересаев, Алексей Толстой, Вячеслав Шишков ушли в победном 1945-м.
Такие делегации подбирались тогда поимённо: в Советском Союзе чтили иерархии.
Шубин не имел должностей, как Николай Тихонов и Алексей Сурков, не обладал славой своих сверстников Долматовского или Сергея Михалкова; тем не менее его новые стихи шли теперь в «Известиях» и «Литературной газете».
Беда в том, что стихи у него уже не удавались, как прежде!
И в один ряд с Тихоновым и Сурковым его б не поставил уже ни один самый благорасположенный критик.
В войну он написал хрестоматийное:
Нет,
Не до седин,
Не до славы
Я век свой хотел бы продлить,
Мне б только до той вон канавы
Полмига, полшага прожить…
В итоге он пережил те самые, из стихов, полмига, но не дошёл до положенного ему места в поэтическом каноне – полшага.
Словно сам с какого-то времени расхотел, махнул рукой.
Всё больше – как и многие тогда, впрочем, – занимался переводами.
В середине июня 1950 года отбыл в Азербайджан, в Баку – две недели был там без Гали, а потом она приехала; они вообще практически не расставались – считанные разы он был без неё за всё время их брака: Галина потом насчитала всего четыре коротких разлуки.
Шубин, смеясь, говорил: «Я без тебя как отсиженная нога, вроде и существую, а наступить на себя не могу».
В Баку компания собралась знатная: Светлов, Дудин, Антокольский, Тарковский, Смеляков.
Правда, жара была невыносимая, до +54 доходила. Страдали, но держались: переводы оплачивались из расчёта 14 рублей за строку. Одно лирическое стихотворение перевёл – и 400 рублей получил. Когда средняя зарплата рабочего была 600 рублей.
Жили поэты в коттеджах под Баку. Обедали в одном месте, в столовой.
От жары не страдал один Смеляков. Даже рукава не закатывал. Говорил: «Только не мороженным дуракам жарко, а мне в самый раз». Он помёрз в своих отсидках – и теперь ценил тепло. На пляж не ходил ни разу.
Шубин посмеивался и тихо восхищался своим товарищем.
Потом наблюдавшие за ними подметили: Шубин всегда был крепкого, плотного сложения, а Смеляков, наоборот, нервный, худой. А тут оба неожиданно стали схожими: округлившиеся животы, налившиеся затылки.
Шубина привлекал в Смелякове, помимо всего прочего (дара, остроумия, дерзости), опыт, которого он не просто не имел, но и выдумать не мог. О таком опыте книг ещё никто не написал.
А Смеляков, конечно же, опознал в нём двух своих золотых дружков: Корнилова и Васильева. Ну и Приблудного тоже.
Что свободолюбивый, наблюдательный, вдумчивый Смеляков мог в них во всех увидеть общего, помимо поэтики? Неистребимый дух вольницы!
У Васильева в стихах шумели степи яицкие, волновалось казачье раздолье. У Приблудного слышались украинская степи, махновщина, червонное казачество, Гуляй-Поле. Корнилов, казалось бы, происходил с тихой реки Керженец, но там свои разбойники имелись и своя, старообрядческая, непокорная закваска. А у Шубина, понятное дело, клокотало в груди Обдонье.
Все четверо, так получилось, явились словно из самой природы, из буйной сердцевины Руси.
Москвичи Луговской, Симонов, Долматовский такой закваски не имели.
Твардовский? Тот со Смоленщины, тут другой замес.
Сам Смеляков – из Волынской губернии, и его малая родина тоже совсем иные страсти и песни порождала.
Всё-таки география определяет многое.
Миновавший 1930-е, переживший войну, Шубин, с богатырским его здоровьем, казалось, задуман был на хорошую, долгую жизнь.
Если оглядеться там, за бакинскими столами, то можно ещё раз рассмотреть ту чудесную компанию, заодно поразившись, сколь разные сроки определили тем поэтам для жизни.
Светлов, будучи на одиннадцать лет старше Шубина, проживёт до 1964 года.
Смеляков с его бесконечными тюремными сроками, будучи всего на год старше Шубина, доживёт до 1972-го.
Тарковский – на семь лет старше Шубина – проживёт до 1989-го.
Дудин, на два несущественных года моложе Шубина, уйдёт в 1993 году.
Они все увидели оттепель. Тарковский – восход «демократии», обернувшейся новой смутой, а Дудин ещё и распад государства пережил.
Но всё это произойдёт уже без Шубина.
Первый сердечный приступ у него случился осенью 1950-го – после этой вот азербайджанской поездки.
Можно было б сослаться на жару и обильные возлияния, но когда шубинский отец (Николай Григорьевич был жив!) отыскал хорошего, знаменитого врача и привёз его посмотреть сына, выяснилось непоправимое.
Врач посмотрел, послушал и сказал поэту без обиняков:
– Вашему сердцу 70 лет.
И то, верно, хотел смягчить диагноз: там было не 70, а все 90 лет.
Сослуживец, боевой друг поэта, видел Шубина осенью 1951-го. Записал: «…он сидел обнаженный до пояса, смуглый, картинно красивый».
Вид оказался обманчив.
14 марта 1951 года ему исполнилось 37 лет.
В том марте другой его знакомый был проездом в Москве, позвонил Шубину, желая повидаться, но ему ответил грустный женский голос:
– Павел очень болен. Принять не может, просит извинить, – и после небольшой паузы Галя (это была она) добавила: – Павел Николаевич просит кланяться всем, кто его помнит.
…10 апреля 1951 года он пошёл за папиросами. Присел на скамейку в скверике за нынешним ЦУМом. Щурился, смотрел на холодное ещё солнышко.
Закурил, положив руку на спинку скамейки – папироса меж пальцев слабо дымилась.