Так же прекрасна была земляВ дивном серебряном блеске…
Опять предо мною
Кривою тропою
Кленовый лесок
Подошёл к водопою,
Где слева и справа
Безвестные травы
В вечернем логу
Стерегут переправу;
И берег так дик,
И река на пути,
И клёнам
В просторную степь не уйти.
А здесь на отвале
И мы вырастали,
Как стая кленков
На обугленном пале,
Пока не ушли
По следам батальонов
От брошенной шахты,
От детства, от клёнов.
Бездомными днями,
Чужими огнями
Кружилась страна,
Как волчок под ногами,
И вот за Уралом,
Где поезд мотало,
Троих желторотых
Разбило о шпалы,
Чтоб сумрачным клёнам,
Другим, незнакомым,
Стоять и не плакать
Над склепом зелёным,
Чтоб перьями дымными
И голубыми
Высокие тучи
Летели над ними,
И кровная память
Жила между нами
Навеки – как песня,
Навеки – как знамя.
Не так это просто
Сквозь снежные вёрсты
Качаться под ветром
Холодным и острым,
Чтоб здания города
Просто и гордо
Дышали у северных
Хмурых фиордов.
Не так это просто
Слепящие вёрсты
Песков проходить
По пустыне отвёрстой,
Чтоб вырос весёлый
Зелёный посёлок
Под дьявольским солнцем,
В степи невесёлой.
Без прав, без дипломов
В тайгу, в буреломы
Несли мы приказы
Своих исполкомов
И делали дело —
Неплохо, пожалуй,
Работали
И умирали без жалоб,
Чтоб новая молодость
Встала за нами —
Как наша работа,
Как слава, как знамя.
В который раз идти на перепутья,
Следить, нахохлясь, в небе журавлей
И ощущать,
Как коршун в клетке – прутья,
Всю горечь неумелости своей;
Приглядываться ко всему земному,
Разгадывая каждое зерно,
И видеть то, что с детских лет знакомо
И понято в отдельности давно:
Черёмуха растёт на косогоре,
Уходят в пойму выводки зайчат,
Что рожь цветёт,
Что летний день просторен,
А молодые яблоки горчат.
Но и мои далёкие потомки
Увидят и услышат наяву,
Как рожь цветёт, как свищет ветер тонко
И мнут зайчата мокрую траву.
А я, носивший к Днепрострою камень,
Я видел от Кремля в полуверсте
И лирика с трахомными глазами,
И первый трактор, уходящий в степь.
И всё, что было,
Всё, что есть сегодня,
Солёным ветром бьющее в глаза,
Уходит в море, поднимая сходни,
Чтоб никогда не приходить назад.
Я, современник этого,
До слова
Ответственный за звон строки моей,
Я должен чуять запах этих дней
В невыразимой сложности живого.
Лето
Мише Воронову
Прислушайся: ветер?
В овраге порожний
Ручей?
Иль смолёной, тугой бечевой —
Баржа?
Или бьют стрепета в бездорожье,
Токуют… А может, и нет ничего…
Ты в комнате: шесть плоскостей,
Из которых
Не вызовешь звука – они мертвы;
Ты в городе:
Здесь в гаражах и конторах
Приснятся пахучие перья травы,
И все затоскуют об отпусках скорых…
И купят плацкарты до Ливен и Згоч
На средние полки – в экспрессах
И скорых
Сквозных поездах, улетающих в ночь.
Высокое небо над ними сомкнётся
И будет молчать,
С головой затопив
Дрожащие звёзды в бездонных колодцах,
Свисток паровоза в полночной степи.
А кто-то не спит в предвкушенье удачи,
Неясной ещё и неведомо чьей,
Но ды́шащей в шорохах летних ночей,
Но близкой уже,
Беззаботной, ребячьей,
Как сон под дождём в шалаше на бахче,
Где можно
Проснуться опять следопытом,
Купаться,
Касаток ловить на лету…
И он просидит до утра неумытым,
Блаженно чему-то смеясь в темноту.
Покамест не вынырнет поезд к рассвету
На том полустанке затерянном,
Где
Его повстречает задонское лето
Кровавыми вишнями,
Липовым цветом,
Кукушкой в лесу,
Поплавком на воде.
Работник
Опять ему будет казаться,
Что буря в стропилах поёт
И жжёт,
И нельзя оторваться
От скорости страшной её.
И только – багровое небо,
И дым головушек в росе,
И запахом жжёного хлеба
Пропахнувший мокрый брезент.
Его отливали водою…
Теперь он лежит предо мной
С приподнятой вверх бородою,
Огромный, плечистый, седой,
Умрёт, как и жил, молчаливо…
В окне, улетающем в сад,
Роняя тяжёлые сливы,
Плывёт августо́вский закат:
Он весь золотой и бескрайный.
И зайчик дрожит на стекле,
Где чёрные рёбра комбайна
Вздымаются в серой золе.
Как звёзды, взлетала мякина,
И через огонь напрямик
Прорвался к тяжёлой машине
Седой, обгорелый старик.
Его ещё вынуть успели —
И рухнула рига…
Седой,
Лежит он на белой постели
С приподнятой вверх бородой…
И взглядом скользит
По зелёным
Деревьям, посаженным им…
И кажется – сам удивлён он
Внезапным бездельем своим…
Дон
Тянулись баржи.
Били волны в кузов.
Шли берега с Задонска на Азов.
Полуторапудовые арбузы
Трещали, сладкой исходя слезой.
С утра качало,
Словно ядра, грузно
Они рвались из трюма наобум
По палубе.
И, как шары по лузам,
По люкам их сгоняли снова в трюм.
И, прорываясь сквозь степные стерни,
Дул ветер каравану поперёк,
Сбивал, рулили, навалясь на стерны,
Плюясь в арбузный красноватый сок.
За восемь дней впервой заночевали.
Над дамбой небо плавало в крови.
И было слышно, как в Нахичевани
Посвистывал спросонок паровик.
Потом затихнул.
Баржи у причала
Бортами тёрлись. Тёплая вода,
Похлопывая в темноте, качала
Степным вином пропахшие суда.
Дон проплывал спокойно мимо всех,
Извечного не прекращая бега,
Он был – как ночь: он всем давал ночлег,
Сам не имея для себя ночлега.
Степь пашут
C потопа привыкли закаты
К тебе, непокорной такой!
Но дикая захолодь мяты,
Бузинная глушь над рекой,
Заросших, вовеки не мятых
Просторов бездумный покой —
Всей тяжестью правой расплаты
Они захлебнулись впервой
За то, что смели азиаты,
За волчью тоску, за разбой
Ушедших в бега, за заплаты,
За голод, за дом их пустой,
За всё, что у жизни не взято,
Что выплакано голытьбой,
Загублено трижды проклятой,
Бездомной бедняцкой судьбой.
Запретная?
– Нету запрета.
Упорная?
– Сдашься, смотри.
Кипящего белого света
Ударили в ночь фонари
По балкам, и чудится: это
Для пира друзей до зари
Полынное терпкое лето
Стоградусным спиртом горит.
Не просто взрывается душный
Назём в лиловатых парах, —
Весь сусличий,
Жирный,
Бездушный
Мирок рассыпается в прах,
Весь жадный и хитрый укладец,
Который окреп и возрос,
Кривыми губами приладясь
К полынному дождику слёз
Солдаток,
Чьё горе повито
Высокой степной лебедой,
Всех ста
Поколений наймитов,
Всю жизнь торговавших бедой.
Но полночь до горизонта
Трясёт перебой тракторов —
Ста борющихся мастодонтов
Глухой торжествующий рёв.
И фосфор костей по отрезкам,
И травы, упавшие ниц,
Уходят с шипеньем и треском
Под страшный напор гусени́ц.
Лишь чёрным фонтаном взлетает
Земля, засыпая резцы,
Тяжёлая, будто литая,
Блестящая, как антрацит,
Лишь степь отступает в бессильи,
Лишь в поймах, над сонной травой,
Трухлявой, курганною пылью
Дымит ветерок заревой.
Кони
Коней седлали за полночь.
В разгон бездомных вёрст
Хватался ветер за́ полу
И падал под откос,
В кусты полынных веников,
И там исподтишка
Зудел в зубцы репейника,
Как в зубья гребешка.
И всё казалось: скорости
Не хватит до конца
Рвущимся сквозь поросли
Поджарым жеребцам,
Что всё равно настигнет жар:
Уже сквозь туч навес
Рассвет кривым
крылом
стрижа
Летел наперерез,
Я помню, правя по стерням,
Сосед сказал тогда:
«Поспеем в пору. Но коня́м
Без отдыху беда».
А после шли со старта мы
Не в качестве гостей.
Рябыми перекатами
Свистела мимо степь;
Во всю земную ширь,
Во весь
Неистовый разгон
Кривым волчком, теряя вес,
Кружился горизонт.
Мы перегнали суховей,
Подняв другой – сильней,
Тот – жаркий – дул в хвосты коней,
А этот – в храп коней!
Свисая набок на седле,
О первенстве грустя,
Хозяева хрипели вслед
Невежливым гостям
И жали нас, и я не вру —
Старались, как могли.
Но к призовому я́вору
Мы первыми пришли.
А под вечер – домой.
Роса
Прибила пыльный шлях.
Донцы несли усы овса
На замшевых губах.
Им переход тройной —
пустяк.
У них по жилам бьёт, свистя,
Кровь огненного качества.
Грянь, боевой приказ!
Червонное казачество
Готово хоть сейчас.
Степная сказка
Не туман стоял высо́ко —
Ветер пух крутил:
По-над дымным лугом сокол
Голубя когтил.
Шелестел в поёмах глухо
Зябкий краснотал;
Веял ветер, белым пухом
Землю заметал.
И когда застыли вязы,
Побелев с утра,
Вместе с кровью пали наземь
Синих два пера.
Не от той ли это крови
На́ сто вёрст вокруг
С полою водою вровень
Таял белый луг?
Не с того ли, расскажите,
Столько вёсен тут
Два огня в траве и жите,
Два цветка цветут:
Там, где кровь упала, птицы,
Прожигая пыль,
Тёмно-красным медуницы
Вышили ковыль;
Дует ветер, клонит низом
Красные цветы,
И в местах, где голубь сизый
С тёмной высоты
Уронил, свистя крылами,
Два пера своих,
Морем ходит синий пламень
Васильков степных.
Август
С. Островому
Крива и остра,
Как афганский нож,
Тонкая полоска луны.
Пустырь, и сразу до горла – рожь,
Шуршит, как в седой волне плывуны.
Хлеба, хлеба…
И ночная тишь
Тёплой тьмой плывёт на них
Неслышнее, чем летучая мышь
На бархатных крыльях своих.
Она летние сны несёт садам —
Лёгкие и задумчивые,
Древнею тягой невесть куда
Сердце вконец вымучивая.
Идёшь, покамест станица спит
В тёмных яворах и плетнях,
Туда, где дергач скрипит, где в степи
Весь в звёздах, в спелой соломе шлях.
Идёшь – и вдруг коснётся лица
Ночной холодок, и с обочин ржи
Запах бензина и чабреца
Ударит в ноздри и закружит.
Кажется: вытянула Москва
Улицы за Дон, в глухую ширь, —
Легли в пыли отпечатки шин,
И вот – бензином пахнет трава,
Бьётся могучий пульс машин.
Над табором, прорываясь сквозь стук
И чьи-то выкрики «Цоб!», «Цобе!»,
Плывёт в трепещущую темноту
Тихий, как утро в степи, Шопен,
Чтоб в березняке на шестой версте
Волк расслышал его едва…
И всё это больше, чем просто степь,
И больше, чем просто Москва.
Я знаю: построят ещё города,
Где будет воздух прозрачен и тих.
В белых кувшинках речная вода
Будет звенеть у набережных.
Весна, поселившись в саду твоём,
Станет ломиться в окно до утра
Звёздами, липами, соловьём,
Росным, горьким запахом трав.
Построят!
И снова: ночь, шлях.
Трактор смолк за яром в степи.
Упала звезда. Спит земля.
Только дергач скрипит…
Девичья
Ф. Л.
Шпорами да стременем
В полночь отбряцав,
Спешится когда-нибудь
Всадник у крыльца.
Босоногой выбегу —
Только и всего:
Привязать солового
Коника его.
– Что ж, – скажу, – не к времени
Стоять у крыльца:
Не видать мне в сумерках
Твоего лица…
Я не знаю, сердце так
Бьётся отчего…
Дай-ка напою коня
Свежей ключевой.
Всадник скажет: – Лю́бая,
Погоди, постой,
Сам поил я коника
Ключевой водой.
Не затем степями лёг
Переход не мал:
По станицам-улицам
Я тебя искал.
В нашем дальнем лагере
За погранрекой
Ты мне долго снилася
Ласковой такой.
Конь не заупрямится,
Повезёт двоих…
Попрощайся с хатою,
Разбуди родных;
Хочешь, я к ним загодя
Постучу с крыльца?
Я скажу: – Не надобно,
Не буди отца.
Сокола залётного
Видно по перу…
Знать, тебя я чаяла,
Стоя на юру,
Над дорогой дальнею
Три весны подряд,
Отцветала вишнею
У ночных оград.
И коня не надо мне,
Свой давно готов,
Выезжен и выхожен
С четырёх годов.
Мне его наградою,
С именным клинком
За езду, за выправку
Подарил нарком.
Я ручной голубкой быть
Вовсе не хочу;
Если ехать вместе нам —
Так плечом к плечу.
Две песни
У него рубашка —
Глаз не отвести.
У него на рубке шашка,
Как лоза, свистит,
(Да) – как лоза свистит,
(Да) – серебром блестит,
Злую вражью голову
Встретит – не простит.
Конь его летучий
Выкормлен овсом.
Нет его винтовки лучше
На Дону на всём:
(Эх) – птичью красоту
(Эх) – губит на лету,
Волос из косы моей
Режет за версту.
Погляди, девица,
Погляди, постой:
В стˆепу кру́жится жар-птица
Над полынь-травой,
(Да) – над полынь-травой,
(Да) – по-над головой.
Не её ль за балкою
Чалил милый мой?
Вороное дуло
Полымем ожгло.
Нарезною пулей сдуло
Красное крыло,
(Эх) – на версту одну,
(Эх) – в глубину ко дну,
Потонула птица-жар
Во синём Дону.
Ой, огонь в кринице
Голубой – не жгуч, —
То плывёт крыло жар-птицы
Между дымных туч;
Рыбой золотой
Ходит под водой…
Ты стояла-думала —
Месяц молодой.
«Выйди, моя доню,
До тихого Дону,
Студёную воду
Зачерпни ладонью». —
«Не пойду, козаче,
А пойду заплачу,
Потому что знаю:
Вспомню – зарыдаю;
Очи твои синие,
Что вода донская». —
«Ну, тогда по росам
Выйди до покосу,
Заплети любисток
В смолевую косу». —
«Не пойду, козаче,
А пойду заплачу,
Потому что снова
Вспомню, бестолковый,
Кудри твои русые,
Что ковыль шелко́вый…» —
«Лучше зараз плакаться,
Зараз убиваться,
Были б очи сухи,
Как придёшь прощаться.
Чтобы видел всякий,
Чтоб сказал бы всякий:
“У каза́ков жёны —
Что твои казаки”,
Чтоб, встречая грудью
Боевые грозы,
Не боялись конники
За свои колхозы».
«Ну – любили…»
Вале Чистовой
Ну – любили,
Ну – ходили вместе
Тропкою неторной дуговой.
Жаркие июльские созвездья
Низко-низко плыли над травой,
Припадая к тающим озёрам
Там,
Где в колыханье тёплой мглы
Степь гнала в полночные просторы
Мягкие ковыльные валы.
Как во сне, раскидывая руки
Полных рек,
Не знающих границ,
Этот край кружился в полукруге
Летних гроз и огненных зарниц.
Он швырялся ветром наудачу,
Золотым подсолнечником – в зной,
Рос и цвёл,
И всё же был прозрачен,
Словно капля влаги ключевой.
Может, это молодость:
Казачьи
Песни за бахчами в ивняке,
Может, это облик – той, горячей,
Промелькнувшей в низком челноке?
Только свист весла её в кувшинках
Уловил…
И дожидался зря,
Там, где пахла ягодой крушиной
Тёплая, безросная заря.
Может, и любовь.
Простое имя.
Девушка в степи – и перед ней
Травы голубые,
И над ними
Косяки залётных журавлей…
Сам не знаю, что меня связало
И зачем по переулкам вдоль
В полночь поведёт меня к вокзалу
Тихая, волнующая боль.
Ноябрь
Тогда морозная, тугая
Земля движенья лишена,
И нерассказанным пугает
В оврагах волчья тишина;
Тогда, к земле прильнувши ухом,
Услышишь за́ сто вёрст почти,
Как полночь
Сыплет звёздным пухом,
Поля ноябрьские почтив
Впервой
Белёсым, ровным светом,
И воем волчьим,
И ещё
Печальной радостью – под ветром —
Снежинок,
Тающих у щёк.
На краю Земли
Ночь звенела комариным зудом,
Жаркие стелились низко тучи,
И казалось: до людей отсюда
Больше вёрст, чем до зарниц падучих.
Было море тёплым.
Набегали
Белые барашки на откосы
И терялись между гладких галек,
Между прелых камышей наносных…
И угрюмо камыши шуршали
В темноте.
И где-то, засыпая,
Куличок посвистывал устало…
Ночь была беззвёздная, слепая,
И от скал тягуче солью пахло,
И молчала широта степная,
Полная тревожного покоя…
Всхлипывала птаха:
«Сплю ли?», «Сплю ли?»
И тогда, от напряженья воя,
Катера торпедные рванулись
В ночь, почти взлетая над водою:
Шесть стальных ракет бурили море,
Рокоча…
И, отзвукам их вторя,
Гидроплан, как шмель, гудел за тучей.
С суши, с горизонта вслед ударил
Свет голубоватый и падучий.
Трепетным кольцом он лег,
И в створе
Тёмных скал, доселе неживых,
Медленно проплыли в дымном море
Тени кораблей сторожевых.