Ползи – травинки не задень,
Умей во тьме смотреть.
Умей среди кустов
Кустом
Качаться на ветру,
Исчезнуть в воздухе пустом,
Как сумрак поутру.
Сквозь мины проскользнуть ужом
До вражеских высот
И фрица повалить ножом
У входа в сонный дзот.
И до конца друзей беречь,
И о себе забыть,
И – хоть в сырую землю лечь —
Но «языка» добыть.
Я помню августовский день,
Чужую высоту,
Скалы отвесную ступень —
Смертельную черту.
И, поглядев на тот карниз,
Сказал ребятам я:
– Зато легко спускаться вниз,
Не правда ли, друзья?
За дюймом дюйм,
За шагом шаг —
На сопку изо рва,
Сорвав все ногти на руках,
Колени изорвав.
Наверно, мне и в смертный час
Не позабыть того:
Прямой наводкою на нас
Садило ПТО.
И, может, я скажу не так,
Но ярость жгла меня,
Ведь я, действительно, не танк
И даже – не родня!..
А фрицы бьют, аж дым идёт,
Визжит слепой металл.
А тут из дзота пулемёт
В упор загрохотал.
Но я к скале прижался ниц,
Стал плоским,
Словно нож;
– Теперь держись за землю, фриц,
Иначе упадёшь!
Противотанковых гранат
Кривой, короткий взлёт,
И – в прах бревенчатый накат,
И – к чёрту пулемёт!
Лежу, ослепнув от огня,
У камня-голыша.
Штук тридцать фрицев на меня
Бегут от блиндажа.
Ну, тут-то я им жизни дал —
Пятиминутный срок,
Мой автомат пересчитал
Их вдоль и поперёк.
В крови немецкий гарнизон,
А нам пора домой.
Ночь не закроет горизонт
Благословенной тьмой.
Мы все видны издалека —
Куда укрыться днём?
Но тянут хлопцы «языка»,
Ругаясь, под огнём.
И я ползу, срывая мхи,
Отстав на полверсты.
Кровь из простреленной ноги
За мной от высоты.
Ползу… А мысли в голове:
– Догнать своих, дожить…
И вижу: Козинов в траве
Без памяти лежит.
– Эх! – говорю я сам себе, —
Держись, Гордей, держись!
Теперь в лихой его судьбе
Ты всё равно что жизнь.
Ты клялся сам:
Себя забыть —
Товарища беречь,
До смерти другу верным быть…
Ну, так о чём же речь?
Возьми на плечи
И, скользя
В крови своей, ползи.
А если вытерпеть нельзя,
Ты губы прикуси.
А если вытерпеть нельзя,
Ты, муку затая,
Подумай: там твои друзья,
Там Родина твоя;
Родимый взвод,
Родимый дзот,
За сотни вёрст – отец,
Рябин осенних хоровод,
Деревня Дубовец.
Родные, курские края —
Твой дом,
Твой сон,
Любовь твоя.
Ползу,
По гальке волочась,
Товарища везу,
Ползу минуту или час,
А может, век ползу.
И падаю ничком, как был,
Отдав поклон земной:
Вторую ногу перебил
Мне немец разрывной.
Теперь колени не согнуть,
На камни грудью ляг
И – в крестный путь,
Хоть как-нибудь,
На согнутых локтях,
Хватая воздух, как в бреду,
Губами шевеля…
– Ты видишь, я к тебе иду,
Карельская земля!
Ты видишь, кровь моя горит
На осыпях твоих.
Пусть нас от смерти твой гранит
Укроет хоть на миг;
Пусть берег речи ледяной,
Пусть этот камнелом
Ложбинкой станет предо мной,
А позади – холмом.
И всё сбылось, как я просил
На роковом пути.
И у меня хватило сил
Товарища спасти.
…Для дружбы, друг,
Весь мир открыт —
Гулять – не умирать!..
Разведчик Лыков говорит —
Он не умеет врать.
Сержант Голыш
Поднимается рота, бывало,
А с нею и песня. Глядишь —
Пошёл впереди запевала,
Сержант, комсомолец Голыш.
Подхватим. Чего ж ещё надо?
В окопе, в строю, под огнём
Солдатская песня солдату,
Как память Отчизны о нём.
И всюду почёт запевале,
И в роте – велишь не велишь —
– Порфирий Кузьмич! – окликали,
Не просто «Товарищ Голыш!»
А был он комсоргом, ребята,
И если сказать – не шутить —
Таких и в полку маловато,
А в роте… да что говорить!
И вот мы погнали германца,
Работа – была не была!
На месте посёлков и станций
Еще розовела зола.
И шли головные дозоры,
Пытая сторожкую тишь,
По чёрному следу разора
И с лучшим дозором – Голыш.
В погибельных схватках неистов,
Собою он не дорожил:
Без малого тридцать шашистов
Его автомат уложил.
Но всё, что приказано, – свято:
Голыш ненавидел врагов,
И всё ж за неделю, ребята,
Он десять привёл «языков».
Ни славы не ждал, ни почёта,
От бешеной ярости – бел,
Один на огонь пулемёта
С гранатой ходил – не робел.
Была в нём особая сила,
Стремлений святых торжество,
Лишь пуля в упор погасила
Горящее сердце его.
Упал он, а мы не видали,
Помочь не успели ему.
Российские снежные дали
Лежали пред нами в дыму.
Атака!.. И воздуха мало,
И только огня через край…
И кто-то позвал запевалу:
– Порфирий Кузьмич, запевай!
А отзыва нету, ребята,
Лишь слёзы на наших щеках…
Какую же страшную плату
За песню заплатит нам враг?
Майор Шумаев
Спокоен и немногословен,
Он зря к солдату не был строг,
Зато уж тот, кто был виновен,
Взысканья избежать не мог.
По-командирски понимая
И радость, и печаль бойца,
Как умный друг, умел Шумаев
Войти в солдатские сердца.
И было всё ему знакомо,
Чем батальон его живёт,
Кто милых писем ждёт из дома,
И кто давно уже не ждёт.
Роднясь с бойцом душой и долей,
Любил подслушать в песне он
Метельный звон родных раздолий
И грусть, невнятную, как сон.
И есть зависимость прямая
Меж верою бойцов в него
И тем, как их провёл Шумаев
Сквозь пламя пекла самого.
Стелился ниже ржи несжатой
Большого неба потолок,
Когда к земле, огнём прижатый,
Залёг под Тютицами полк.
Быть иль не быть? – Решает круто
Свинец, свистящий перекрёст;
Минута – жизнь и смерть.
И тут-то
Шумаев выпрямился в рост.
И словно зеркалом чудесным
Порыв его был повторён:
В огне кинжальном и навесном
Встал знаменитый батальон.
И роты снегом обагрённым
Пошли среди немецких тел;
Костяк германской обороны
В зажиме русском захрустел.
И смялись танковые латы,
И закрутился дымный прах:
Тройные храпнули накаты
На дзотах и на блиндажах.
И торопясь за батальоном
Сквозь тяжкий минометный вой,
Вдогон солдатам окрылённым
Резерв ударил полковой.
И следом, на две половины
Немецкий фронт переломив,
Как полая вода в долину —
Весь корпус ринулся в прорыв.
И первенство не уступая,
Заслоны проходя насквозь,
Вёл батальон майор Шумаев…
Так наступленье началось!
Сапёр Казаков
Сидели немцы на бугре —
Попробуй, сунься к ним!
Шли блиндажи – нора к норе
За валом земляным.
Враги не чаяли беды —
Подходы впереди,
Колючих проводок ряды
Закрыли к ним пути.
А ниже – прибережный склон,
Там что ни шаг – то гроб, —
Гремучей смертью начинён
Любой его сугроб.
На дали, что белым-белы,
Где льды упали ниц,
Глядели чёрные стволы
Из грозовых бойниц.
Сидели немцы на бугре,
Не чуяли беды.
Она пришла к ним в январе
Сквозь узкие ходы,
Когда, вступив со смертью в спор,
С десятком смельчаков
На них войной пошёл сапёр
Василий Казаков.
Один
На весь немецкий полк
Он приготовил гроб, —
Беловолосый паренёк,
Уральский хлебороб.
Как снег идёт из облаков,
Как ночь плывёт к звезде, —
Прошёл Василий Казаков
Невидимо везде.
Он заграждения прогрыз,
Он мины поснимал,
И снизу вверх, и сверху вниз
Все дзоты сосчитал.
Полночный мрак, огонь в упор,
Глубокие снега…
Двенадцать раз прошёл сапёр
Позиции врага.
Тогда настал последний час
Для немцев на земле,
И засверкал огонь, мечась
В гремучей дымной мгле;
Швыряли сталь во все углы
По логову зверей
Литые длинные стволы
Советских батарей.
Сквозь настороженный тротил
Прошли ряды полков
По тем путям, что проторил
Василий Казаков.
А он опять готов идти
Туда, где смерть проста,
И орден Славы на груди —
Судьбы его звезда.
Гвардейцы
То не ветер буревой,
Грянув чащей боровой,
Сосен длинные делянки
Валит в чистые снега, —
Это лезут наши танки
По болоту в тыл врага.
Через гиблые места,
Где ни тропки, ни моста,
Где не смели поселиться
Даже звери до сих пор, —
Батальон ведёт Плотицын —
Русской гвардии майор.
Сколько пройдено трясин,
Сколько свалено лесин!
Брёвен рваные останки —
В чёрных ямах позади,
Помогают танкам танки
Зыбуны переползти.
А попробуй проползи
Выше гусениц в грязи!
Но врагу не отсидеться,
И за хлябью грязевой
Облегли его гвардейцы
Тяжкой тучей грозовой.
Что – болота, что – снега?! —
Им победа дорога;
Их отцы ходили к Плевне,
Деды брали Измаил,
Бой за Кшентицы-деревню
Им прославиться судил.
В той деревне каждый дом
Пулемётным стал гнездом;
Пруссаки хранят сурово —