Так,
Дело солдата
Исполнивши свято.
Прошли через сопку
Маташкин и Батов.
Слово о Василии Колеснике
Огнём опалённая сопка.
Японский разрушенный дот,
Над ним изумлённо и робко
Лесной колокольчик цветёт.
Когда-нибудь сложатся песни
Про этот изрытый бугор.
Здесь бился с врагами Колесник,
Не ведавший страха сапёр.
Вот здесь, в августо́вской лазури,
Земной красотою красив,
Он грудью припал к амбразуре,
Японский огонь погасив.
Вот здесь захлебнулась косая
Струя боевого свинца,
Бессильно и злобно кромсая
Широкое тело бойца.
Вот здесь, где от бешеной пыли
Любая травинка седа,
Японские смертники были
Прикончены нами тогда.
Пускай до села Борового,
На Харьковщину долетит.
Даём мы солдатское слово,
И крепко оно, как гранит, —
Что справим поминки герою
В атаках огнём боевым
И чёрной японскою кровью
Маньчжурскую пыль напоим,
Что будет Василий Колесник
Повсюду вести нас на месть,
Как наш сотоварищ, и сверстник,
И наша солдатская честь.
Ефрейтор Чернобривченко
Атака как стычка,
Привал или ночлег —
Повсюду Чернобривченко
Желанный человек.
Повсюду тихим говором
Добьётся своего,
И нет на свете повара
Приятнее его:
И невысок, и худощав,
И незлобив на смех,
И разбирается во щах,
Бесспорно, лучше всех.
Но будь навек прославлена
Беззвёздной ночи мгла,
Когда нас воля Сталина
В атаку повела.
Ползли по отделениям,
По кочкам и кустам,
К японским укреплениям,
К передовым постам.
И тут из дома вражьего
Ударил пулемёт —
Штыком найдёшь не враз его.
А пуля не берёт!
Артиллеристам некогда,
Да к ним и нет пути.
И мы лежим, и некуда
От гибели уйти.
Какою же наградою
Отмечен будет тот,
Кто сковырнул гранатою
Проклятый пулемёт?
Мы в темноте по говору
Узнали на ходу,
Что это дело повара,
Что с нами он в ряду.
А после и увидели:
Где шёл он с пэпэша —
Японские воители
Валялись, не дыша.
Струя свинца горячего
Валила их подряд,
Где повар поворачивал
Свой верный автомат.
Десяток или более —
Не сосчитали мы.
Ложилась полночь дольняя
На пади и холмы.
А повар был по совести,
На сведения скуп.
Тем более что вскорости
Ушёл готовить суп.
Его работу честную,
Россия, не забудь,
Не сказкою, так песнею
Почти какой-нибудь;
А то из бронзы вычекань,
Пускай живёт вовек
Ефрейтор Чернобривченко,
Весёлый человек!
Александр Морозов
На укреплённые высоты
Рванулись штурмом наши роты.
А сверху, из бойниц бетонных,
Из-под осевших тяжело
Железных шлемов многотонных
Свинцом взбесившимся мело.
И падали передовые,
И сверху молнии кривые
Сверкали из траншей укрытых,
Как стаи огненных стрижей,
Из-за камней,
Из в землю врытых
Круглоголовых блиндажей.
Но зря японцы бушевали.
Мы их достали и в подвале.
Мы и позлей видали грозы,
Чтоб усмирять любые впредь,
И младший лейтенант Морозов
Прошёл со взводом через смерть.
Он первым делом, взяв на мушку,
Свалил японскую кукушку.
Потом, наладивши гранаты
И по земле пластаясь, он
Опустошил два дота кряду —
Весь самурайский гарнизон.
И с трудолюбием шахтёра
Прошёл насквозь траншеи-норы,
Где на карачках, где с разбега,
Проверив каждый уголок, —
Недаром в кемеровских штреках
Рубал когда-то уголёк.
В пролазах, нишах и оконцах
Он кончил шестерых японцев
И, выскочив с бойцами рядом,
Как некий дух, из-под земли,
Махнул горячим автоматом:
– Вперёд, вперёд, друзья! Пошли!
И ринулись за ним солдаты
Вперёд… И мы запомним свято,
Как шли в огонь простые люди,
Сметая укрепленья те —
На Безымянной, на Верблюде,
На Офицерской высоте.
Песнь о мужестве
В боях против японских захватчиков воины нашего фронта – Попов, Колесник и Фирсов – совершили немеркнущие ратные подвиги. Они заслонили своими телами амбразуры вражеских дотов, пожертвовав жизнью во имя Победы.
Что ж, товарищ,
Отгремели грозы,
Огненные ночи отошли,
Из-за туч спустились бомбовозы,
В гавани вернулись корабли.
Ты —
Среди живых и победивших,
Юноша с обветренным лицом,
В сапогах,
Полмира исходивших,
В каске,
Смятой вражеским свинцом.
Резкие легли у глаз морщины,
Седина пробилась…
Погляди —
Ты уже не мальчик,
Ты – мужчина,
Молодость осталась позади.
И, как воин,
Ты забыть не вправе,
Ставшие бессмертием теперь —
Гибель сотоварищей по славе,
Кровь незабываемых потерь.
В День Победы
Обликом незримым
Над полками нашими встаёт
Сорок первый…
Пламенем и дымом,
Яростью благословенный год.
Рваные пути,
Обломки станций,
Раненый,
Ползущий большаком…
Мы клялись – не уходить, остаться,
Слёзы вытирали кулаком.
На блокпостах обгорали клёны,
Мёртвые молили не забыть:
О, как мы умели исступлённо
Эту землю бедную любить!
Как умели
Сквозь огонь вглядеться
В светлые
Обратные пути!
Жить смогло обугленное сердце
И любую боль перенести.
Нас оно вело дорогой длинной —
От Кавказа до полярных льдин,
В пламя Будапешта и Берлина,
На форты Кореи и в Харбин.
Смерть была под нами
И над нами,
Впереди и сзади,
Меж рядов —
Бомб и мин грохочущее пламя,
Стон осколков, пулемётный рёв.
Что же нам открыло
Дверь Рейхстага,
Перешибло
Самурайский дух?
– Русская спокойная отвага.
Что такое —
Трусость и испуг?
Мы видали «смертников» японских —
Заживо скончавшихся убийц,
Не забыть нам
Их пустых и плоских,
Ужасом перекошённых лиц.
Было им положено на свете
Волочить до срока свой скелет,
Умирать
Из-за боязни смерти,
Ибо жизни для подобных – нет!
Мир ещё не знал
Трусливей твари,
Яростней
Живого мертвеца…
Что такое мужество, товарищ,
Гордое бесстрашие бойца?
Присягая матери-Отчизне,
Мы клялись,
Коль надо, умереть
Ради жизни
И во имя жизни
На земле, обугленной на треть;
Ради ветра,
Пахнущего солью
И простором голубых морей,
Детских глаз,
Не замутнённых болью,
И покоя наших матерей;
Ради права
Быть свободней птицы,
Солнце
Видеть в предрассветной мгле,
Ради счастья
Думать и трудиться,
И любить на молодой земле.
Средь свинца,
Несущегося косо,
Впереди штурмующих полков —
Так драли́сь Колесник и Матросов,
Так сражались
Фирсов и Попов.
Так они,
Не думая о смерти,
Прижимались к пламени бойниц
У истока жизни,
На рассвете
Молодости
Простирались ниц,
Дула пулемётов накреняя,
Тяжестью наваливаясь всей,
Сердцем беззащитным заслоняя
От ревущей гибели друзей.
Жертвенная
Светлая отвага —
Смерть во имя торжества живых;
Шёлк и бархат боевого стяга
Мы склоняем над могилой их.
Пусть рыдают траурные трубы,
Мужеству
Иная жизнь дана —
Родины обветренные губы
Шепчут дорогие имена.
Станут достояньем поколений
Храбрые
Средь храбрых без похвал,
О таких
В подполье думал Ленин,
Братьями их Сталин называл.
Пусть
Полёт часов
Незрим и старящ,
Но, минуя смерти рубежи,
С нами вместе им идти, товарищ,
В вечную, сияющую жизнь.
Путь солдата
Я, Кирилл Поливода, —
Из мужицкого рода.
А рождения —
Девятисотого года.
Как родился – крестился.
Как крестился – трудился.
А усы проглянули —
На Прасковье женился.
Было узкое поле,
Было хлеба не вволю
До двадцатого года —
Вот и вся моя доля.
А в двадцатом…
В двадцатом
Всё наладилось ладом:
В Красной армии пробыл
Я три года солдатом.
Дома жили два брата,
Жёны их да ребята.
Я подумал: чего мне
Ворочаться до хаты?
Прихватил с собой жёнку
Да махнул в ту сторонку,
Где валы свои море
Катит к Владивостоку.
По земле – и работа.
По тайге – и охота,
Только что же душевней
Ремесла пчеловода?
Поначалу в колхозе
Ульев не было вовсе.
Ну, купили, добыли
Семей сорок под осень.
Стал Кирилл Поливода
Записным пчеловодом.
До Москвы до столицы
Прогремел своим мёдом!
И диплом высшей марки,
И почёт, и подарки.
Золотая – медовая —
Брага собственной варки!
Человек я рабочий,
За пчелой дни и ночи,
Ни ругаться, ни драться,
Ни шуметь не охочий…
А японцам – известно —
Всё неладно да тесно:
Пусть же будет им солоно.
Коли было всё пресно.
Я, как в армию взяли
В сорок третьем, в начале,
Сразу понял: дадим им,
Чтоб на нас не ворчали!
Ждал я, ждал и дождался
Знаменитого часу —
Как в атаку поднялся