Посвящаю Г.Ф. Шубиной
Москва в октябре 1941 года
Октябрьская полночь
темным-темна,
И на весь мир
одна
она:
Сторожкая,
чуткая тишина
У моего окна.
Дождь спешит,
и за ним вослед —
Ночь и ветер
на целый свет.
И вдруг мотоцикл,
запалённо хрипя,
Мелькнёт, различим едва.
За плотною тьмою,
закрыв глаза,
За пенистым следом
колеса
Я чувствую сердцем,
Я вижу тебя,
Я слышу тебя, Москва!
Торопятся
Руки твоих ткачей,
Гудят
Утробы плавильных печей,
Шофёры
выстраивают полки
Танков
и тягачей;
Автоматические станки
Журчат,
как лесной ручей,
И в кузнях
калят кузнецы клинки
Горячего горячей.
И сотни тысяч
бессонных глаз
Следят,
как идёт
фронтовой заказ,
И сотни тысяч
умелых рук
Кроят миллионы
армейских брюк,
Тачают походные сапоги,
Снарядную точат сталь…
– Вы нашей
земли захотели,
враги?
Ну что ж,
для могил – не жаль!
Москва!
Среди ночи
и среди дня
Вся ты
напряжена,
Как сердце
бьющееся, звеня
Под рёбрами бегуна.
И в страшных атаках,
врагов губя,
Шепчут бойцы слова:
«Мы видим тебя,
мы слышим тебя,
Ты с нами в бою,
Москва!»
Рассвет.
Облетает в садах листва.
Плывут
на юг
журавли.
А выше,
над ними,
в сквозной дали —
Воздушные патрули.
На улице
густо стоит народ:
Отправка
подарков на фронт.
От чистого сердца,
кто что мог,
Каждый сюда принёс:
Варежки,
шубу,
пару сапог,
Чтобы боец не мёрз.
Честно нажитое добро —
Родине,
от души.
Сдают
столовое серебро,
Сахарницы, ножи…
Старушка
жертвует медальон,
И дума её строга:
Пускай
гранатой взорвётся он
Над головой врага!
А там,
где огнём
спалена трава,
Где точен
полёт свинца,
Подарок —
как радость —
в руках бойца,
Он знает:
родная его Москва
С ним.
В бою.
До конца!
И партизан,
напрягая слух,
Острый,
как у совы,
В моторном клёкоте
слышит вдруг
Голос своей Москвы!
Какие найду для тебя слова,
Сердце моё,
Москва?
Словно любовь,
ты всегда нова
И хороша,
Москва!
Взвившую
в небо
червонный стяг,
Сжатую,
как кулак,
Тебя,
победившую смерть в боях,
В Берлине
увидит враг:
Ты победишь,
Ибо
ты права,
Сталинская Москва!
Москва в ноябре 1941 года
Ни вечера,
ни полдня,
ни рассвета,
Лишь горький дым
летит в лицо живых,
В багровых тучах,
в заревах планета,
Как труп героя
в ранах ножевых.
И скаля
на восход
тупые морды,
Тяжёлыми суставами хрустя,
Всё дальше,
дальше
панцирные орды
Ползут
по человеческим костям.
А впереди – Москва,
под гром орудий
Над ней не меркнет
ясный небосклон,
Там воля человечества,
там люди
Чудовищам
поставили заслон.
Там
всепланетной ненависти
кара
В один гремучий узел
собрала
Всю мощь свою
для страшного удара,
Весь гнев наш,
раскалённый добела!
Лежат в настил
немецких полчищ трупы,
По ним идут полки
ещё живых,
Калёной сталью
Тиссена и Круппа
В чужую землю
вдавливая их.
Лишь ненависть,
разбой,
а не отвага
Ведёт их в бой,
в стремленье этом злом,
В громоздких гусеничных саркофагах,
Ползущих
сквозь погибель
напролом,
Всё лезут,
погибая
и калечась,
Обугливаясь заживо
в броне!..
Так на костёр
ползёт ночная нечисть,
Шипя и корчась бешено в огне.
Но трупной кровью
не залить пожара, —
На их пути
грозой
встаёт Москва,
И выше
дымных туч
земного шара
Её – в венках
из молний – голова!
Она одна —
и мать,
и громовержец,
И беспощадной яростью атак
Ей присягает
патриот-норвежец,
Ограбленной Голландии рыбак.
В труде
и ратоборстве
неизменна,
Разя чудовищ
у своих дверей,
В боях
прикрыта
и благословенна
Слезами
наших жён
и матерей,
Москва,
Москва,
ты стала нашим сердцем;
Ты всем видна,
как солнце,
издали,
И нет конца
твоим единоверцам
Во всех краях
пылающей земли!
Москва
Огни фабричных корпусов,
Ночные песенки застав
И звоны башенных часов,
Когда домой иду, устав;
Машины, льющиеся в ряд,
Асфальта лёгкая река
От стен Манежа – в Ленинград,
От Самотёки – в облака,
И Кремль на утренней заре,
И ели в лунном серебре —
Моя Москва! Мой труд и дом!
Но я припомню о другом.
Норд-ост – двенадцать дней подряд,
Норд-ост – в стоградусный мороз —
Разворотил на базе склад
И в море ящики унёс.
И, выдрав окна, в рубку влез,
Где, словно каменный, замлев,
Одно и то же эС-О-эС
Стучал радист Большой земле;
Стучал, пока ещё дышал,
Стучал, пока работал ключ:
Буран и голод шли, круша
Яранги побережных чукч.
Когда спускалися на лёд,
По снежным застругам скача,
За самолётом самолёт —
Он не поднялся от ключа.
И чукча, белый, как песец,
Посёлка дальнего глава,
Сказал над гробом, как отец,
Два слова: «Большевик! Москва!»
Два слова… Весь его народ
Их повторит из рода в род,
Как повторили все кругом…
Но я припомню о другом.
Полярный городок-герой
Ещё не догорел пока.
В каменоломне под горой —
Всё населенье городка.
У входа – склад германских бомб
И к ним – под током – провода,
Чтоб каменный захлопнуть гроб
Над Киркенесом навсегда!
И люди знают, люди ждут
В предсмертной муке и тоске;
Их тысяч пять собралось тут, —
Живут, а жизнь – на волоске.
Но взрыву быть не довелось,
Германец кнопки не нажал:
Разведчик русский сверху вкось
Всадил в живот ему кинжал.
По городку норвежцы шли
И на руках несли бойцов.
Пусть Киркенес в золе, в пыли,
Он всё же жив, в конце концов!
И над толпой неслись, неслись
И чайками взмывали ввысь
Два слова: «Сталин и Москва» —
Бессмертью равные слова.
Москва, ты больше, чем Москва,
В тебе страна воплощена:
Такою правдой ты права,
Такая власть тебе дана!
Первое утро мая
В час, когда сон крепчает, —
Ночь-то в Москве какая! —
Владивосток встречает
Первое утро Мая.
Даль
небес
заревая
Шёлком свисает с веток,
Улицы
умывая
Чистым и алым светом.
И хорошо кружиться,
Чувствуя
солнце рядом,
Сереброкрылым птицам
Над боевым парадом.
Радости время
быстро,