Помнишь, в детстве снились нам с тобою
Выгнутые крылья парусов,
Волны океанского прибоя,
Вольное дыхание лесов.
Там всегда стреляли ружья верно,
Побеждали храбрые в бою…
Мальчики Майн Рида и Жюль Верна
Жили в том несбыточном краю.
А у нас ивняк на косогоре,
Тина полувысохшей реки;
Вместо тигров на степном просторе
Жили толстопузые сурки.
Тишина уездная, степная,
Вечеров вишнёвых забытьё…
– Где она, страна чудес?
– Не знаю…
Может быть, и вовсе нет её.
Только нам запомнился надолго
Детский сон о сказке наяву.
И когда заполыхала Волга
Нефтью, подожжённой на плаву,
И когда, наглей и оголтелей
Яростной заморской саранчи,
Воющие «юнкерсы» летели
Дьяволами чёрными в ночи, —
Нам она была светлее рая —
Отчая, родимая земля.
К ней мы прижимались, умирая,
Только об одном её моля:
– Дай нам силы, помоги подняться,
Вырваться из предмогильной тьмы,
Дай нам насмерть повалить германца:
Пусть фашист погибнет, а не мы!
И уже не в сказке —
Достоверно
И у нас в степи, как в том краю,
Нарезные ружья били верно,
Побеждали храбрые в бою.
Вот стоим мы. В сини поднебесной —
Балочки, поля да ковыли…
Нет любимей, не сыскать чудесней
Этой отвоёванной земли!
А за синью – дальние границы,
А за ними, ростом – великан —
Меж камней, хитрее кружевницы
Вяжет пену Тихий океан.
Лёгкий парус, выгнувшийся гордо,
И – леса из наших детских снов;
Тигр ведёт усатой хитрой мордой,
Чуя запах диких кабанов…
Вот она, большая доля наша!
Долог будет встречи этой час —
Морем
Неба яшмовая чаша
До краёв наполнена за нас!
Рыбак
Весёлая и трудная добыча,
Литых чешуй немые бубенцы:
Горбатый кижуч, сонная чавыча,
Полутораметровые тунцы.
От первой тони до последней тони —
Двухсуточный надсадный непокой:
Пятнадцать вёрст сетей через ладони
Прошло, прожгло солёною пенькой.
И вновь горят стеклянные наплавы,
Как чёрные бакланы на волне, —
Неутомимый след рыбачьей славы,
Упрямый труд, обещанный стране.
Ещё – вода на якорях трёхлапых,
А ветра голубая благодать
Несёт в лицо лимонных листьев запах,
И так легко за далью угадать
Вечерний город на незримой грани,
Под ландышами белых фонарей,
И корабли у ног Лаотешаня,
Хранимые громами батарей;
Присесть на бухту старого каната,
Горячий пепел в трубке притолочь,
И так глядеть на лёгкий свет заката,
На зыбкий парус, уходящий в ночь.
Солдат
Как зовут его – не знаю. Только знаю, что при нём
Трёхлинейка нарезная, да гранаты за ремнём,
Да «катюша» заказная: трут с огнивом и кремнём.
Он при том вооруженье перебежкой и шажком
От сраженья до сраженья полземли прошёл пешком
Вместе с базою снабженья – вещевым своим мешком:
Сухари да соль в жестянке, чтоб не мокла на росе,
Пара нижнего, портянки – не надёванные все,
Да консервов две-три банки под названием «энзе».
Был мешок пробит и прорван – что ещё сказать о нём?
Яростных осколков прорва свирепела с каждым днём;
Шёл солдат пешком, да скоро – тыщу суток под огнём.
По жаре, по лютой стуже, тем огнём не сокрушён,
Шёл, стянув ремень потуже, с хитрецой, не на рожон,
Трижды ранен и контужен, ослеплён и оглушён.
Бил фашистов, бил испанцев на болотных берегах,
Возле Новгорода, братцы, в страшных киришских снегах,
Бил, мечтая отоспаться; столько суток – на ногах!
Там без вьюков гибли кони, ноги вывихнув на льду,
Там, в трясинах, грай вороний смерть встречала на лету,
Смерть стояла в обороне, а солдат сказал: «Пройду!»
И не конские подковы, и не танков грузный след,
А пехотный шаг суровый там пролёг, где следа нет,
Где знамёна Мерецкова шёлком застили рассвет.
Все, кому не приходилось биться насмерть в зыбунах,
Где зима в огонь рядилась на Синявинских холмах,
Кровью-ягодой катилась в почерневший снежный прах;
Все, кому фашиста-вора не пришлось за горло брать
У того ль Мясного Бора, где пришлось нам умирать,
Где болотные озёра мертвецы гатили в гать;
Да у Бора, у Мясного, где горела и броня,
Средь кипенья снегового, задыхаясь и стеня,
Где, убитые, мы снова воскресали из огня,
Все, кому фашиста-фрица не пришлось дугою гнуть,
Про солдата-пехотинца вспомяните как-нибудь:
Это он сумел пробиться, проложить сквозь гибель путь.
От эсэсовских дивизий только трупы там лежат,
Над фашистской кровью сизой ветры веют-ворожат,
Да вороны череп лысый за туманом сторожат.
А солдат пути живые ищет в бешеном дыму,
Мимо раненой Софии довелось идти ему,
Из обстрела – в штыковые, из сияния – во тьму.
Ох и лютый холодина! Ветер воет с бугорка,
А внизу – сплошная льдина – Волхов, русская река…
Снова бомбы, снова мины, а дорога – далека!
Но пошли-запели лыжи, вынося бойцов на лёд,
И сверкнул багрово-рыжий бешеных «катюш» налёт;
С каждым шагом ближе-ближе новый – фрицам – переплёт.
Время – то же, год – тот самый, зарев дымный ореол.
Сколько тысяч вёрст лесами мой герой прошёл-пробрёл?
За Титовкой, за Петсамо – вон где вынырнул, орёл!
Со скалистого отвеса по канату вниз ползёт,
Шпиль горы над ним безлесный, а под ним – германский дзот,
Прах и пламя Киркинеса у береговых высот.
Вот он встал на камень голый, промелькнул внизу тишком,
Вот пятнадцать пачек тола положил на дзот мешком,
И плеснул огонь весёлый петушиным гребешком.
И пропал солдат за дымом, и накрыло пеплом след.
Но с живым и невредимым с ним шагал я, как сосед,
По лесам непроходимым, где и солнца даже нет,
Где свеча берёзы русской не затеплена во мгле,
Лишь белеет ниткой узкой сок на кедровом стволе
Меж лиан, на той маньчжурской, на неласковой земле.
Здесь, в лесу многовеко́вом, танк ползёт, как скарабей,
Самолёт в пике рисковом над листвой – как воробей…
Вместе с Городовиковым мы врывалися в Хобей.
Как летели в воздух склады, как крошил японцев тол —
Я б нашёл слова для лада и солдатский путь нашёл,
Но пришла к концу баллада, час разлуки подошёл.
Сколько тысяч вёрст с боями шёл солдат? Пойди, сочти!
Рана с рваными краями на крутой его груди —
Жив солдат. Сидит с друзьями. А прощанье – впереди.
Что, солдат, сидишь понуро, расставаясь под гармонь?
Плоский штык мерцает хмуро, раскалённый ствол – не тронь.
Что, слеза, срамишься, дура, льёшься, льёшься на ладонь…
Расставанье. Что ж, ребята, мы здесь всё-таки свои —
Значит, нету у солдата ни деревни, ни семьи.
А была, была когда-то… да с тех пор бои, бои!
Да с тех пор, что сердце грело, – отодвинулось назад:
Лес, намеченный несмело, тихий яблоневый сад…
Полземли с тех пор сгорело, а солдат… живёт солдат!
Потому-то другу хвалит каждый родину свою.
– Крой в Тбилиси, генацвале, как родной, в мою семью!
– Лучше Харькова едва ли город есть в другом краю!
– А Калуга?
– Что Калуга? Ну какой же это край?
То ли дело город Луга; ты туда, брат, поезжай,
У меня там есть подруга, заезжай, не обижай!
Так солдата провожали земляки в далёкий путь,
Руку жали, приглашали коль не жить, так заглянуть
В городишко на Урале иль в колхоз какой-нибудь…
Пред бойцом лежит без края шёлком шитая страна,
И стоит солдат, моргая, охмелевший без вина:
Мать-Отчизна дорогая, радость – Родина – одна!
Север
На рубеже полярной ночи —
То снег, то грязи чернота:
Вся тундра в пестроте сорочьей,
Земли́ последняя черта.
И от неё ушли огулом
Олений рёв, гагарий гам,
И только море грозным гулом
Ударит вдруг по берегам:
Так тральщик мурманский с минрепа
Слепую мину оторвал,
И бесполезно, и свирепо
Взревел, крутясь, и сгинул вал;
И только зыбью перекрёстной
Прошелестел у самых ног.
Ты в тишине тысячевёрстной,
Но разве труд твой одинок?
Легли на горизонт пустынный
Седые кручи снежных туч,
Но там, в их белизне простынной,
Где теплится последний луч,
Нашли в закатном полукруге
И потеряли вновь глаза
Бурун над мордою белухи,
А может, шнявы паруса.
Вечер
В лиловую дымку кустарник
Уходит низиною топкой,
Луна, как китайский фонарик,
Зажглась над далёкою сопкой,
И словно в родном захолустье
Донского, степного села,
С такою знакомою грустью
Гармоника вальс повела!
И маки пред хатою низкой
Цветут, как в несбыточной сказке,
И тополь шумит уссурийский
Над нею, как в Новочеркасске,
Как будто бы детство вернулось,
И в отчем, зелёном краю,
Средь тихих ромашковых улиц
Я вновь, босоногий, стою.
Но гонит коня пограничник
Карьером по осыпи хмурой,
Смиренной хатёнки наличник
Проглянул в простор амбразурой,
И в сумерках тихих и нежных,
В таинственном шелесте трав —
Тревога ночей порубежных,
Бессонная вахта застав.