В тот год, когда все трое утеряли свободу (а потом и жизнь), у Шубина начался настоящий прорыв в литературу.
Если в 1935-м у него были две журнальные публикации (в ленинградских журналах «Звезда» и «Литературный современник» вышло по два стихотворения), в 1936-м – четыре (два раза в «Звезде» и два раза в «Литературном современнике», всего одиннадцать стихотворений), то в 1937-м – вышла его первая книга!
Она называлась «Ветер в лицо». Выпустил её Гослитиздат.
Помимо того, Шубин защитил диссертацию по рассказам вернувшегося из эмиграции писателя Александра Куприна и стал кандидатом филологических наук. Скорей всего, это была первая диссертация по Куприну в СССР.
И вот он – со своей книгой, кандидат наук – является домой.
Соседи вспоминали: «Конечно, было скромное, по-деревенски, застолье. И, понятно, под угощение, под рюмочку – текла задушевная беседа… Расспрашивали о Ленинграде, о городской жизни. Шубин между тем всё уводил разговор к старине».
Мог бы похвастаться, тем более – ему было чем, но снова проявлял скромность и почтение.
Входящий в славу, полный сил, теперь уже горожанин, он разом стал завидным женихом. В Чернаве было минимум три девушки, за которыми он ухаживал, – и все три первые красавицы на селе. Причём все три – отзывались, но мы, конечно же, не знаем подробностей; да и знали б – не сказали.
Если со старшими Шубин проявлял положенную крестьянскую сдержанность, то девушкам, пожалуй, мог и рассказать что-нибудь – просто интереса ради. Как в стихах у него было:
Ты была деловитой и строгой,
И смеющейся, и молодой…
Я по звонким весенним дорогам
Шесть республик прошёл за тобой,
Задыхаясь, надеясь, тоскуя,
Чтобы встретить на долгом пути
Ту – единственную,
Золотую,
От какой никуда не уйти.
Мне не выдумать радости большей,
Чем работа и песня с тобой.
Хочешь дружбу? —
Бери. Я хороший,
Настоящий,
Весёлый,
Простой.
Другая соседка запомнила: «На нём были тёмные брюки в мелкую клеточку, светло-розовая рубашка с большим отложным воротничком и расстёгнутой верхней пуговицей…»
В том же году Шубин появился со стихами сразу в трёх антологиях; журнал «Литературный современник» дал две подборки стихов, «Звезда» опубликовала его первую поэму «Слово об Иоване Зрини», а затем, в последнем номере за год – стихотворение «Казахстан» (в честь появления на тот момент пока ещё одиннадцатой республики СССР). Кроме того, в журнале «В наши дни» (орган Калининского (Калинин – бывшая Тверь) литобъединения) вышло стихотворение о пушкинском юбилее.
Так Шубин очевидным образом вошёл в число первых ленинградских поэтов молодого поколения.
И уверен был в том, что вправе претендовать на большее.
Ну а что?
В Ленинграде его знали все причастные к литературе.
Руководитель второй по численности в стране – Ленинградской писательской организации СССР – знаменитый поэт Николай Тихонов ставил Шубина высоко.
Редактор журнала «Звезда» писатель Юрий Либединский, бывший руководитель Ленинградской писательской организации, чтил молодой талант безусловно.
И ответственный редактор «Литературного современника», органа Ленинградского отделения Союза писателей СССР, писатель Михаил Козаков знал и ценил поэта.
И всё же, несмотря на огромную любовь к городу трёх революций, Шубин видел: самое главное – всё равно в Москве. Битва за первенство.
Не Либединский и не Козаков определяют иерархии в советской словесности, и даже не Тихонов, который вполне мог бы претендовать на звание первого поэта страны, но вместе с тем, оставаясь в Ленинграде, словно бы чурался всего этого. Живущие в Москве Илья Сельвинский и Борис Пастернак в этом соревновании куда более зримо участвовали.
Появились, видел Шубин, в столице новые имена: Александр Твардовский (на четыре года старше его), Евгений Долматовский (на год моложе), Константин Симонов (тоже на год моложе). Их вся читающая страна понемногу начинала различать. Сидя в Ленинграде, можно было все поэтические схватки за первенство пропустить. Боксёрский ринг – хорошо, но поэтический Шубина прельщал куда сильнее.
В первом номере журнала «Звезда» за 1938 год выходит большая (на три полных разворота!) статья литературоведа Александра Западова «О стихах Павла Шубина» – рецензия на сборник «Ветер в лицо».
«Тридцать стихотворений, отобранных автором, свидетельствуют о его несомненном… даровании».
«Шубин предпочитает писать о том, что он видел, чувствовал, думал. По-видимому, он побывал во многих углах нашей страны, гонимый желанием посмотреть, как и чем она живёт».
Посетовав, что «…голос борца, “агитатора, горлана, главаря” в книжке Шубина ещё “не чувствуется”», автор признаёт другое, быть может, в конечном итоге более важное: «Стихам его свойственна особая точность тех строк, где идёт речь о природе живой и мёртвой. Он различает, например, суглинок и чернозём – для него это не просто “земля”. Большой тонкости Шубин достигает в различении полевых запахов. Он твёрдо знает, что хочет, “чтобы пахло ромашкой и просом”, отличает в степном букете запах чабреца от мяты. В его стихах упоминается около пятидесяти названий деревьев, цветов и трав. Упоминания эти не носят характера каталога, не имеют привкуса щегольства каким-либо малоизвестным названием вроде краснотала. Нет, просто для него не существует вообще “травы”, вообще “цветов”, и если он говорит, что постамент памятника Иовану Зрини “…зарос болиголовом, /Пыреем, чабрецом лиловым / И росным цветом диких мальв”, – то следует поверить, что там росли именно эти цветы».
«Точно так же он обращается с птичьим миром, – продолжает наблюдательный Западов, – …в стихах есть кулики, казары, лазоревки, орлы, стрепеты, коршуны, соколы, стрижи, грачи, вороны, кукушки, жаворонки, чайки, снегири, дергачи, совы, коростели, козодои, воробьи, голуби и т. д. Точность – не свойственная, да и не важная горожанину…»
(И всё это, добавим мы, в тридцати стихотворениях сборника!)
Шубину, с другой стороны, досталось от критика за нежелание задумываться над большими вопросами – но, учитывая то, что в следующей рецензии куда более жёстко разбиралась книжка рассказов Андрея Платонова, Шубину грех было жаловаться. В любом случае – его заметили.
Надо было набирать обороты.
В 1938 году Шубин вступает в Союз писателей и, готовясь к переезду, всё чаще навещает Москву.
Он почти никого там не знал.
Первым делом пришёл в «Литературную газету» со своими стихами.
Обещали посмотреть.
В недавнем номере «Литературной газеты» Шубин прочитал подборку стихов молодого поэта Александра Коваленкова – понравилось, попросил его адрес – дали. Пошёл к нему знакомиться.
Коваленков был из Новгорода, на три года старше Шубина. В 1935 году выпустил первую книгу, о которой тепло отозвался Осип Мандельштам. Шубин очень любил Мандельштама.
Коваленков вспоминал потом, каким Шубин был в день знакомства: «Пришёл важный, в фетровой шляпе, в шубе с котиковым воротником шалью».
Заработал себе стихами – на шубу!
Они быстро сдружились. Весной уже вовсю приятельствовали.
Коваленков запомнил Шубина таким:
«У него была неторопливая, размеренная походка.
Приземистый, засунув руки в карманы пальто, он ходил по улицам города, подолгу останавливаясь у книжных витрин. Павел Шубин любил книги, много читал и обладал феноменальной памятью. Не припомню ни одной встречи с ним, чтобы он не прочёл наизусть какое-нибудь новое, понравившееся ему стихотворение».
Русская поэзия знает примеры удивительной памяти: Маяковский и Есенин тоже помнили наизусть сотни стихов – своих современников, классиков, поэтов, вообще никому толком не известных.
Но Шубин даже на их фоне был явлением исключительным.
Он помнил наизусть не только великое множество (судя по всему – не сотни, а тысячи) стихов, но и «Евгения Онегина» целиком. Его пытались поймать, слушая и проверяя по книге, ожидая, что он допустит хотя бы мельчайшую ошибку, – но нет, бесполезно.
Впрочем, оказалось, что и это не предел – Шубин мог наизусть прочитать… главу из «Войны и мира». Ну и множество иных прозаических фрагментов своих любимых писателей.
Помимо неистовой влюблённости в литературу, тут было ещё и другое. Шубин не хотел играть в «самородка»: на самородков он насмотрелся ещё в литературной группе «Резец», а потом в герценовском. Он играл по-взрослому. Он хотел сразу, с порога доказать, что не нуждается в снисхождении. Что он не просто знает всё, что положено знать, – он знает куда больше даже тех, кто рискнёт его проверять.
Коваленков происходил из хорошей семьи: отец – инженер-радиоконструктор, дед – заслуженный учитель, писавший учебники, за заслуги в области народного образования получивший дворянство.
Сам Коваленков был отменно начитан и образование имел редкое: в 1932 году окончил Московский институт кинематографии.
Шубину важно было показать новому товарищу, что и он не лыком шит.
– Ёлки-палки, – горячился он, – да это же только чудаки думают, что мы ничего не умеем, а я ещё в школе венки сонетов писал.
И тут же, как вспоминает Коваленков, «обретя важность», добавил степенно:
– Я полагаю, вы знаете, что такое венок сонетов.
Никаких сонетов Шубин не писал вообще никогда, и Коваленков об этом догадался, что не отменило его искреннего восхищения очаровательным приятелем.
Причём самыми разными качествами этого приятеля.
«…Поначалу решил, что Павел Николаевич – поэт брюсовского склада, эрудит и библиофил», – добродушно признавался Коваленков.
«…Насамом-то деле… вышитая русская рубашка была ему куда больше к лицу, чем крахмальный воротничок