его поклонников автоматически превращалась в почитателей его таланта. Хотя он особо и не скрывался… Просто не очень-то и любил, когда к нему проявляли какой-то особый интерес или начинали о чём-либо расспрашивать. В центре внимания ему сразу становилось неуютно. Вот и получалось как-то само собой, что люди к нему быстро теряли интерес, считая человеком замкнутым. А он, в свою очередь, не больно уж и противился и скорее был рад, когда вновь можно было остаться в одиночестве. Ещё про таких говорят «сам себе на уме».
Многим такое поведение и нежелание получать заслуженные лавры могло показаться неоправданным или даже глупым… Но сам он так не считал. Когда кто-то интересовался, чем он занимается, парень всегда честно отвечал, что пишет. «И о чём же?» – обычно следовал вопрос. «О всяком», – всё также честно признавался он, не зная, что ещё можно сказать. Как правило, на этом всякие расспросы заканчивались. Может быть, люди просто не верили, что такой нескладный собеседник способен хоть сколько-нибудь интересно, красиво и витиевато играть словами, что просто необходимо в писательском ремесле. «Вот и говорит абы что, лишь бы отвязались», – думали люди.
Быть незаметным ему не то чтобы нравилось (как могло показаться), а, скорее, было привычным состоянием. Он считал, что среди людей каждый – сам по себе. И, несмотря на внешние проявления, каждый человек занят исключительно собственной персоной. И это не виделось плохим или хорошим, а, наверное, просто воспринималось как должное… Так же, как и то, что солнце слепит глаза, а под водой люди не могут дышать. Этот порядок его вполне устраивал. А, может, даже успокаивал и придавал сил. Ведь так можно и дальше с лёгкостью покидать место, где не хочется быть, и продолжать делать то, что больше всего нравится: скитаться, где угодно и выцарапывать перьевой ручкой в тетради всё, что приходит в голову.
Собственно, вся его жизнь и состояла из этих двух занятий. Ничего другого он не желал, да и не мог делать. Хотя (как можно догадаться), он вполне мог бы позволить себе намного больше: и общение с самыми интересными людьми планеты, и путешествие в любую точку мира, и… В общем, всё, что могут дать деньги и известность – лишь только стоило захотеть. Но он не желал, вполне довольствуясь пешими прогулками по окрестностям родного города в полном одиночестве да исписыванием страниц. Почему парню этого хватало, сказать трудно. Может быть, писатель с мировым именем научился получать удовольствие от малого… Может, он боялся покинуть столь привычный и надёжный мир своего города… Может, ему просто не осознавал, какими возможностями он обладает… А, может, просто-напросто не умел пользоваться предоставленными жизнью возможностями…
Но факт остаётся фактом. И, несмотря на богатство и признание публики, он день за днём одевался по погоде, снимал со стула неизменную серую матерчатую сумку и шёл под солнцем или луной бродить среди новостроек, блуждать по ветвистым переулкам центра, путаться в паутине окраин…
Содержание серой (такой же неприметной, каким он себя и ощущал) сумки, за редким исключением, никогда не менялось. Внутри хранились настоящие сокровища… Вещи, составляющие основу и стержень его бытия: чёрная перьевая ручка «Luxor», большая и толстая восьмидесятилистовая тетрадь, внутри которой вложена ещё одна, обычная школьная двенадцатилистовка. И ещё всякая мелочь: ключи, кошелёк, маленький фонарик… Именно эти тетради и ручка, питавшие энергией его жизнь, представляли наивысшую ценность.
Ручка несколько лет назад была подарена матерью на День Рожденья. И за всё то время, что он писал ею свои рассказы и романы, кисть настолько привыкла к матовому телу ручки, что, казалось, уже давно должна была стать её частью и слиться с ней воедино.
Большая тетрадь содержала в себе текст рукописи, что находилась в процессе создания… Рукопись, качество которой после завершения будет оценивать целый мир. Зачем он постоянно таскал эту тетрадь вместе с собой, особенно если учесть, что никогда не писал за пределами своей квартиры, оставалось непонятным даже для него самого. Просто чувствовал себя лучше, когда его труд находился под присмотром. В самой по себе тетрадке никакой ценности не было. Исписанная до основания, она заменялась новой, а после, отяжелевшая от чернил и пота, откладывалась до востребования в специально отведённый для погребения таких артефактов ящик стола.
Совсем для иного была предназначена малая тетрадочка (12 листов в линейку) производства Добрушской бумажной фабрики «Герой труда». Наверное, она и была самым важным грузом в сумке. В ней аккуратными прописными буквами были законспектированы идеи и мысли… Те самые первоэлементы, на которых зиждились все истории. Короткие и объёмные, понятные одному ему фразы, помеченные мелкими букашками цифр, были размазаны по страницам этой тетради. Какие-то (уже сделавшие своё дело) идеи были аккуратно вычеркнуты, какие-то сообщались между собой стрелочками, какие-то были дополнены рисунками…
Именно эта невзрачная с виду тетрадь, а, точнее, информация, хранившаяся в её недрах, и являлась единственным смыслом его жизни, его предназначением, его сутью… Зафиксированные здесь размышления (неотёсанные, грубые, зачастую вообще бессмысленные) впоследствии превращались в благозвучные, словно музыка, нежно переливающиеся строки.
Так, сумбурные, хаотичные после сна размышления о смерти из тонкой двенадцатилистовки впоследствии перекочёвывали в толстую тетрадь. Теперь уже в форме рассказа о суициде.
«109. Проснувшись сегодня утром, я обнаружил, что вся моя подушка мокрая – хоть выжимай. Спросонья я вряд ли был способен разумно мыслить. Поэтому, сильно не утруждая себя размышлениями, решил, что просто изрядно напускал слюней. Но, лёжа в кровати, пытаясь ещё немного подремать, я ощущал непонятную тяжесть или же, правильнее, тоску… «Наверное, ушедший сон оставил её после себя», – подумал я и перевернулся на другой бок.
Спустя полчаса оказавшись у зеркала, немного даже испугался: идеально гладкая поверхность отражала измученное, усталое лицо… Моё лицо… Пунцовые глаза рассказывали о том, что подушка пропитана моими слезами. Никогда бы не подумал, что способен реветь во сне.
Постигнув это, я даже не ужаснулся, не впал в меланхолию или же ярость… Скорее, удивился… Стало невероятно любопытно, что́ по ночам может настолько мучить? Какие мысли или страхи способны вытягивать слёзы литрами? Вроде бы, в моей жизни всё предельно просто и ясно… Каждый день предсказуем и надёжен… Разве может в таком положении хоть что-то нести разочарование и опасность? И я серьёзно задумался, ради кого или чего я способен настолько сильно переживать? Ведь (если поразмыслить) даже смерть меня не больно-то и страшит… Хотя…
Что такое смерть? Нет, не так… Что такое для меня смерть? Это когда меня просто не станет… Почему-то эта мысль меня не пугает, хотя и должна. Меня просто не станет, я даже ничего не почувствую… Так что же в этом страшного?
Меня всего лишь не станет? И всё? Нет… А вдруг меня не станет сегодня или завтра? Нестрашно, когда ОНА далека… А если прямо сейчас? Это что же получается, что я не смогу дописать свой рассказ… И следующую повесть, которая в планах?
Теперь я понял, что может мне привидеться во сне… Понимаю весь кошмар смерти… Для меня страшна не сама смерть, а то, что я не смогу выполнить всего задуманного. Не знаю, как остальные, а лично я живу, будто впереди у меня ещё целые века и тысячелетия, будто на всё у меня навалом времени. А при мысли, что жизнь может сейчас же и оборваться, меня аж передергивает. И появляется та самая тоска, которую я почувствовал, проснувшись…
Вот оно – не страшно перестать существовать, а страшно не успеть побыть…
Если бы меня заставили выбирать: или прожить всю жизнь, не имея возможности написать хоть строчку, или жить, как я и живу, то есть каждый день исписывая страницу за страницей, но лишь в течении пяти… Нет, даже и одного года… Да хоть месяца… А затем умереть… Я знаю, что выберу второе. Потому что в написании для меня заключается весь смысл бытия… Я не могу жить без этого, без звука царапающей листы ручки, без измазанных в чернилах пальцев, без чувства удовлетворения прожитым днём…
Для меня смерть – это невозможность записывать свои мысли… Вот это на самом деле страшно… Это и может быть достойной причиной ночных кошмаров…
110. После того, как записал пункт сто первый, целый день ходил в каком-то трансе… Всё размышлял… Мысли никак не оставляли покое… Думал, думал и думал, как одержимый… Как это так – не быть? Нет, живому человеку не понять этого. Никогда. Точно так же, как и не понять намерения самоубийцы приблизить своё «не быть». Я добросовестно целый день старался представить, кто или что способно заставить человека по собственной воле ограничить свои возможности собственноручно созданной смертью…
Я даже и не думал о силе или слабости ЭТИХ людей… Наверное, для меня было важней понять причину… Я вновь и вновь старался представить себе, что есть что-то страшней, чем не иметь возможности заниматься любимым делом. Что-то страшное, убегая от которого, ты готов лишить себя счастья быть творцом…
Но нет… Мне этого не понять. Я – это я, и другим человеком мне не стать. Даже на секунду. Тем более, что свой выбор я уже сделал.
111. Концовка рассказа «Снаружи» Елена совершает самоубийство.
В толстой тетради это выглядело так:
«…Зайдя в квартиру, Лена, в первую очередь, обошла каждую комнату. Как она и рассчитывала, никого дома не оказалось. На всё у неё оставалось не более часа. Поэтому, не теряя времени, она чёткими, по-военному равнодушными движениями принялась воплащать задуманное. Было это совсем несложно. Она действовала без малейших колебаний. Видимо, помог заранее спланированный порядок действий, составленный на подходе к дому. Так люди, идущие в магазин или на рынок, по пунктам записывают, что необходимо купить, дабы избежать лишних движений, то есть суеты и беготни в поисках нужных товаров.