Страх за свою жизнь и за жизнь своих товарищей вызвал у него вдруг «мучительное чувство родства, жалости и близости ко всему, что было вокруг и рядом…». И это чувство родства со всеми не оставит его уже никогда.
Писатель постоянно подчеркивает в своем герое его человечность, желание понять эту суровую, «невероятную явь войны»; «сердце его упрямилось до конца поверить в тупую звериную жестокость этих самых фашистов; он не мог заставить себя думать о них иначе как о людях…».
Война – «жестокая страна», и потому автор повести насыщает книгу «жесткими», беспощадными в своей правде эпизодами. Такова сцена с описанием смертельно раненного Анисимова, ноющего на одной протяжной ноте: «Отре-ежь… Ну, пожалуйста, отре-ежь…» На мокрой полуоторванной поле шинели Алексей увидел «глянцево-сизый клубящийся моток чего-то живого… Это “они” – понял Алексей, даже в уме не называя своим то, что увидел». «Невероятная явь войны» вызывает у него в этой сцене чувство тошноты, отторжения смерти, нежелания видеть кровь, страдания и смерть.
Рисуя сцену погребения первых шести курсантов, психологически точно изображая состояние живых – их «чувства отталкивающего ужаса смерти и тайного отчуждения», К. Воробьев подчеркивает верный, суровый вывод капитана Рюмина о том, что со стороны учиться мести невозможно. Это чувство само растет из сердца, как первая любовь у не знавших ее.
Эти два чувства – любовь и ненависть – владеют Алексеем во время рукопашного боя, в схватке с врагом, более похожей на объятие, когда убитый Алексеем немец вдруг «как-то доверчиво сник и отяжелел и почти переломился в талии». Страшный приступ рвоты того и другого противника как-то по-человечески в то же время сближает их. Да, война для того и другого – «самое гадкое дело на земле».
Возможно ли говорить о повседневной, обыденной жизни, о суровых буднях войны, если эти будни были такими короткими – всего пять дней?
Да, возможно, если за это время человек смог увидеть и пережить столь многое, что его хватило бы на всю жизнь.
В финальной сцене поединка с танком уже поварившийся в самых адских котлах войны, обогащенный ее жестким опытом, Алексей Ястребов вершит свой подвиг сурово и буднично; перед нами возмужавший герой, воин, ясно осознающий свою роль в этой войне. «То оцепенение, с которым он встретил смерть Рюмина, оказывается, не было ошеломленностью или растерянностью». Верный суровой правде войны, Воробьев убеждает читателя, что обстоятельства оказываются сильнее человека, и самоубийство командира, потерявшего целую роту, – тому подтверждение. После смерти Рюмина Алексей Ястребов вдруг понял, что в нем растаяла тень страха перед собственной жизнью. Теперь она стояла перед ним как дальняя «безразличная ему нищенка». Читая эти строки, я вспомнила подобное размышление Ю. Бондарева о свободе человека от страха смерти: «Когда человек судорожно держится за жизнь, он находится в мучительном телесном рабстве. Как только исчезает алчное насыщение жизнью, наступает свобода от страха смерти. И тогда человек свободен безгранично».
Перед лицом возможной смерти Алексею вспоминается его детство, дед Матвей, Бешеная лощинка. Для него здесь, на поле боя, сошлись прошлое и настоящее, а ради будущего надо было встать из траншеи с бутылкою зажигательной смеси и шагнуть навстречу идущему на него танку. И он шагнул, взорвал танк…
В романе «Прокляты и убиты» В. П. Астафьев говорит о своих героях, что жестокая сила войны не погасила в них «свет добра, справедливости, достоинства, уважения к ближнему своему, к тому, что было, есть в человеке от матери, от отца, от дома родного, от России, наконец передано, наследством завещано». И это в полной мере относится к героям повести К. Воробьева, пережившим краткий миг победы – в ночном бою – и в полной мере – суровые ее будни.
Писатель приводит нас к выводу, который сформулировал еще Н. М. Карамзин: «Мужество есть великое свойство души; народ, им отмеченный, должен гордиться собою».
«В том-то и признак настоящего искусства, что оно всегда современно, насущно, полезно…» (Ф. М. Достоевский). Великий русский поэт Н. А. Заболоцкий (идеалы, творчество, судьба)
Не позволяй душе лениться!
Чтоб воду в ступе не толочь,
Душа обязана трудиться
И день и ночь, и день и ночь!
Строки, вынесенные в эпиграф, я впервые услышала в школе на уроке литературы. В ту пору я, полуребенок, не могла сразу понять, что такое «труд души», почему душа – «рабыня и царица», «работница и дочь». Но образность стихов меня заворожила. Уже тогда было ясно, что так сказать мог человек, идеалом которого являются вера и упорство, труд и честность.
Позднее мне довелось услышать стихотворение Н. А. Заболоцкого «Гроза», поразившее меня своею музыкальностью, вдохновенной, восторженной интонацией, неподражаемой метафоричностью и, конечно, высоким полетом мысли, а последние две строки – о рождении стихов – вызвали радостный восторг сопереживания, сопричастности этому чуду.
И, играя громами, в белом облаке катится слово,
И сияющий дождь на счастливые рвется цветы.
Возникло желание познакомиться с личностью и творчеством этого дивного поэта.
Годы жизни Н. А. Заболоцкого – 1903–1958. Жестокие всеобщие метаморфозы русской действительности определили трудную судьбу поэта.
В начале творческого пути Николай Алексеевич Заболоцкий прошел через увлечение модернизмом, но свою жизненную позицию сформулировал к двадцати четырем годам. В 1928 году он писал будущей жене: «Пойдемте вместе! Надо покорять жизнь! Надо работать и бороться за самих себя. Сколько неудач еще впереди, сколько разочарований, сомнений! Но если в такие минуты человек поколеблется – его песня спета. Вера и упорство. Труд и честность».
В 1929 году появилась его замечательная книга стихов «Столбцы», где перекликаются различные мотивы – от древнерусских образов до модернистских находок. Сборник стихов открывается стихотворением «Красная Бавария», которое, как мне думается, и стало своеобразной вехой в трудной, полной исканий, испытаний и потрясений судьбе поэта. Это стихотворение заслуживает того, чтобы проанализировать его подробно. Вот начало:
В глуши бутылочного рая,
Где пальмы высохли давно,
Под электричеством играя,
В бокале плавало окно;
Оно на лопастях блестело,
Потом садилось, тяжелело,
Над ним пивной дымок вился…
Но это описать нельзя.
«Красная Бавария» – это одна из реалий нэповского быта, одна из тогдашних пивных. Поэт изображает ее с точностью очерка. Высохшие пальмы. Окно, отражающееся в бокале с пивом. Кривая эстрада с дрогнущими на краю немыми певичками, их голые руки, кажущиеся от резкого электрического освещения «эмалированными».
Возникает ощущение чего-то, с одной стороны, полукомичного, жалкого (высохшие пальмы, «дрогнущие сирены»), а с другой – чего-то неприятного, тягостного, тревожного. Первая строчка: «В глуши бутылочного рая» – это «в глуши» звучит неожиданно. Почему «в глуши»? Пивная в центре огромного города битком набита посетителями. Поэт видит именно глушь, дебри, что-то страшно далекое от настоящего Ленинграда и вообще от настоящей человеческой жизни. Сопоставление «бутылочного рая» с «глушью» – наложение одной метафоры на другую – дает ей более глубокую перспективу. Деталь – метафора становится выпуклой, появляются новые и новые конкретные детали, характеризующие этот «рай». Мы вместе с поэтом оказываемся в реальной пивной и не только видим, но и слышим нарастающий пафос (гармонизация нескольких доминантных согласных – «л», «н», «р» и другие) «бутылочного рая». Это описание срывается вдруг неожиданной строчкой – фразой «Но это описать нельзя».
В третьей строфе пошлость изображаемого сгущается и как бы накаляется. Описание напряженно и эмоционально, хотя напряжение сохраняет ироническую, сатирическую основу. Народ и стал толпой посетителей пивнушки, на сцену выйдет лишь одна «сирена». Народ превратился в «гостей». Сирена их «потчует» настойкой, потом «скосит глаза», потом «уйдет», потом «придет», потом берет «гитару наотлет», наконец, начинает петь пошловатую трактирную песенку. Попойка разгорается и превращается в общий пьяный хаос, сумятицу – «бедлам» и «бокалов бешеный конклав».
Мужчины тоже все кричали,
Они качались по столам,
По потолкам они качали
Бедлам с цветами пополам.
Бытовая сцена превратилась в реализованный кошмар в обычной пивной. Что же дальше?
Глаза упали, точно гири,
Бокал разбили – вышла ночь,
И жирные автомобили,
Схватив под мышки Пикадилли,
Легко откатывались прочь.
Пьянка и пьяный бред кончились. Бокал разбили. Глаза «упали». «Жирные автомобили» нэпачей разъезжаются. Наступает рассвет, все краски меняются, сонные гудки извещают о начале трудового дня. И все же концовка стихотворения не дает ощущения конца как освобождения:
Над башней рвался шар крылатый
И имя «Зингер» возносил.
Поэт нигде не смакует эту болезненную пошлость, везде подчеркивает свою к ней враждебность. Гротесковое, причудливое изображение «густого пекла бытия» нэповских лет навлекло на Заболоцкого критические громы, обвинения в клевете на действительность. Приклеили ярлыки: «кулацкий агент», «иудушка Головлев», «враг Советской власти». На самом же деле было другое: поэт воспроизвел утилитарное мировоззрение дикой, темной силы, вывернутой на поверхность революцией. «Столбцы» кричали о первых признаках страшной опасности – появления огромной массы бывших «маленьких людей», ставших хозяевами жизни, для которых словно и не существовало предыдущих поколений, их культуры. Крик не был услышан. Начался поистине страдный путь поэта: в год «великого перелома» (1929–1930) Заболоцкий создает поэмы «Торжество земледелия» и «Безумный волк», получившие жестокую оценку критики, переходящей в идеологическую подозрительность и политические обвинения, поэма «Торжество земледелия» была воспринята как пасквиль на коллективизацию, готовая книга стихов была запрещена и не увидела свет.