Новый сборник стихов «Вторая книга» вышел лишь в 1937 году, а в марте 1938 Николай Заболоцкий был арестован и после жестоких допросов приговорен к пяти годам заключения. Несколько лет поэт провел в лагерях и ссылке – на Дальнем Востоке, в районе Комсомольска-на-Амуре, на строительстве железной дороги, затем ссылка продолжалась в Караганде. До августа 1944 года поэт был на положении заключенного.
В одном из поздних произведений – «Гроза идет» – обрисовывается сдержанными штрихами личная судьба:
Сквозь живое сердце древесины
Пролегает рана от огня,
Иглы почерневшие с вершины
Осыпали звездами меня.
Пой мне песню, дерево печали!
Я, как ты, ворвался в высоту,
Но меня лишь молнии встречали
И огнем сжигали на лету.
В строю зэков звучал одобрительный отзыв лагерного начальства. «Заключенный Заболоцкий замечаний по работе и в быту не имеет, – отрапортовал надзиратель и добавил, – говорит, стихов больше никогда писать не будет».
Нелегко пришлось Заболоцкому и после освобождения. Выручала работа переводчика. Вернувшись к начатому еще накануне ареста стихотворному переложению «Слова о полку Игореве», он скупо писал близким: «Своих стихов не пишу и не знаю, как нужно их писать».
Стихотворение «Утро» открывает новый, послевоенный период творческой жизни поэта. Оно связано с темой возрождения, перехода от тьмы к свету. В стихотворении «Уступи мне, скворец, уголок…» образ весны, весенних человеческих чувств разрастается до вселенских масштабов. В силе весеннего чувства проглядывает и трезвое осознание пережитого, уже не весеннего:
Я и сам бы стараться горазд,
Да облезли от холода перышки.
И тем более покоряет эта беззаботность, непринужденность чувства речи, страстного размышления, оценки: «А весна хороша, хороша!» Все одушевлено, все движется, самое отдаленное удивительно близко друг другу. Душа готова поселиться в «старом скворешнике», но вместе с тем прилепиться «паутиной к звезде». А песня скворца, этой маленькой птички, звучит даже «сквозь литавры и бубны истории». Пейзажи наполнены страстным лиризмом, смелыми переходами образов, интонацией, подчеркнутой активностью человека.
Человек – «зыбкий ум» природы – становится ее учителем и педагогом. Все другие живые существа и даже все стихийные силы природы – это «младшие братья»: «Березы, вы школьницы!»
В нескольких строчках соединяются самые отдаленные ассоциации. Кузнечик «ростом» «как маленький Гамлет», бабочки садятся на лысое темя Сократа, и тут же березы «задирают подолы», и вся природа сравнивается с потаскухой и сводней. Выражаясь словами стихотворения о весне и скворце, «кавардак» и «околесица»! Но этот кавардак – оркестрованный, очень стройный. И опять возникают тема бессмертия и его пафос. Человек – «хозяин этого мира» – не может согласиться, что «жизнь продолжается только мгновение». И еще острее становится чувство утверждения жизни, страстной любви к ней: «Нет в мире ничего прекрасней бытия. Безмолвный мрак могил – томление пустое». Это новое бессмертие умудренного жизнью, трудом и горем «творца дорог», которого всю жизнь вели труд и честность:
О, я недаром в этом мире жил!
И сладко мне стремиться из потемок,
Чтоб, взяв меня в ладонь, ты, дальний мой потомок,
Доделал то, что я не довершил.
Сколько бы лет ни прошло, стихи Николая Алексеевича Заболоцкого всегда будут звучать современно.
«Всякая благородная личность глубоко осознает свои кровные связи с отечеством» (В. Г. Белинский)
Название романа Л. Ржевского «Две строчки времени» в каком-то смысле слова является определяющим. Две строки – две линии – два образных ряда. Между ними нет параллелизма, скорее здесь имеет место сложнейший музыкальный перебор аккордов: строчки-линии ведут две разные темы, перевивая их в психологически многомерную ткань повествования. Герой одновременно живет в прошлом и настоящем, причем прошлое отнюдь не эфемерно, а подчас более реально, нежели кажущееся иногда фантастическим и иллюзорным настоящее. Прошлое – Россия, настоящее – Америка. Два времени персонифицируются в образе двух женщин. У них одинаковое имя: Ия. Оно звучит как оторванное ветром окончание прекрасного слова: Россия, с которым оно так органично рифмуется.
Обе женщины героя очень разные сами по себе и в чем-то бесконечно родные друг другу: словно их сближает какая-то тайная ментальная наследственность. Сближает их и то, что герой теряет их обеих: любовь в нашем веке отмечена печатью экзистенциальной непрочности, призрачности.
«Две строчки времени» – роман о любви. О любви пронзительно чистой и трагической. Роману присущ лиризм большой поэзии, это, по сути, поэма в прозе, причем двухголосная поэма. Две Ии через бездну времени и смерти ведут неявный диалог друг с другом. В чем-то они могут найти согласие, несмотря на внешнюю противоположность их судеб и характеров. Тонкий эротизм описания передает с поразительной точностью как прелесть двух женских образов, так и разительный контраст в их отношении к жизни. Первая, далекая Ия – Юта – осталась для героя образцом целомудрия, верности долгу, врожденному благородству и непорочности. Грязь окружающей действительности, не будучи в состоянии замарать, оказывается в состоянии лишь уничтожить, убить физически. Однако для героя она по-прежнему жива, он ведет с ней постоянный диалог-исповедь. В этом образе страдания и непорочности прослеживается образ христианской святыни – Богородицы всемилостивой и всепрощающей.
Вторая Ия, хиппи-интеллектуалка, несущаяся по жизни в красном кабриолете, ведет с героем странный и никому не нужный спор насчет его устаревшей морали, отживших идеалов. При этом она полностью погружается в глубокое сильное чувство к нему, которое ей не удается замаскировать даже вычурной сексуальностью. Она свободна и гармонична, а в гармонии, по Ржевскому, и живет образ Бога. Она не в силах признаться, что любит героя, это привело бы к ломке внешнего конфликта отживших принципов и новой свободы морали, то есть свело бы на нет ее нравственную догматику. Кульминация романа обнажает ее метания, ее поиск неизвестно чего. Она хочет любить, но не дает себе права принадлежать. Появившись в жизни героя в яркий солнечный день на красном жуке, она уплывает от него на темном пароходе. Идет дождь. Ее душа мечется, а руки исколоты. Когда в конце романа герой видит образ под черным дождевиком, похожий на нее (может быть, и только образ…), и подает в узкую ладошку долларовую банкноту – это и есть конец. Она вечно будет метаться, а он всегда будет ее искать. Она вечно будет просить о чем-то, а он будет давать ей не то, что она ищет. Его же судьба – искать навсегда потерянный, далекий и противоречивый образ Родины в образе любящего существа, к которому можно вернуться.
В ткань романа тонко вмонтирован еще один диалог. Это диалог стилистики, право отражения мира. Иван Бунин как бы противостоит – разумеется, неявно, в глубинах подтекста – Владимиру Набокову. В творчество обоих писателей властно вошел эротизм. Сколь различно, однако, этот термин преломился в творчестве Бунина и Набокова! Вспомним, как мощно и ярко тема страсти прозвучала в бунинских «Темных аллеях» и как она утончилась, изощрилась, где-то даже изломалась в набоковской «Лолите». Два эти произведения – «Темные аллеи» и «Лолита» – тоже задают роману двуполюсность, как если бы это были не книги, а живые персонажи. Леонид Ржевский – писатель-филолог, поэтому в его прозу на правах героев, деталей, сюжетных поворотов могут входить филологические реалии. Отсюда и чисто структурное своеобразие этой прозы, и ее насыщенность культурно-историческим контекстом. В глубинном споре Бунина и Набокова Леонид Ржевский тяготеет к бунинской традиции… Недаром герой и Ия переводят с русского бунинские «Темные аллеи».
Ностальгия, тоска по Родине, невероятно тонко отражается в прозе Леонида Ржевского. Уже то, что для него Родина предстает как далекий, неуловимый и желанный образ любимой женщины, не оставляет читателя равнодушным. Родина, изгнание, одиночество и истинная, прощающая и благословляющая любовь переплетаются в его романе, придавая ему нескончаемую прелесть.
Леонид Ржевский является большим художником слова. Язык его точен, трепетен, одухотворен. В современной литературе мы отвыкли от такого языка. Ведь его хранителем были те пласты русской интеллигенции, которые едва ли не начисто уничтожены сталинизмом, и спасибо зарубежью, что оно сохранило ясный, не замутненный советскими неологизмами и чудовищными аббревиатурами доподлинный русский язык.
Современный читатель и современный писатель. (Читая романы Бориса Акунина о Фандорине)
Темой любого литературного произведения, так или иначе, является жизнь отдельно взятого человека. Исследовать составляющие жизненного пути, чувства, мысли, страдания брались самые замечательные писатели всех времен. Прочитав серию произведений Григория Чхартишвили (Бориса Акунина) о приключениях русского сыщика, я была очарована великолепным русским языком, потрясающим знанием эпохи, непредсказуемостью и быстрым развитием сюжета.
Главный герой серии приключений – Эраст Фандорин. Эраст Петрович никогда не выступает в роли повествователя, поэтому на его поступки мы, как правило, смотрим глазами малознакомых ему людей, мнение которых о нем по ходу действия изменяется. Автору удалось создать живого романтического героя, привлекающего на свою сторону симпатию всех без исключения читателей. Каждый следующий детектив добавляет в портрет Фандорина множество мелких, но красочных штрихов, намечает будущие контуры. В первом романе о Фандорине «Азазель» мы находим такой портрет героя: «Это был весьма миловидный юноша, с черными волосами (которыми он втайне гордился) и голубыми (увы, лучше бы тоже черными) глазами, довольно высокого роста, с белой кожей и проклятым, неистребимым румянцем на щеках». В «Левиафане» сыщик описан уже несколько иначе: «Первое впечатление от Эраста Фандорина было такое: немногословен, сдержан, вежлив. На вкус Гоша слишком уж лощеный. Крахмальный воротничок торчит будто алебастровый, в шелковом галстуке жемчужная булавка, в петлице (фу ты ну ты) алая гвоздика. Гладкий проборчик волосок к волоску, холеные ногти, тонкие черные усы словно углем нарисованы». В этом же романе автор обращает внимание на «эффектную внешность» счастливчика судьбы и покорителя красавиц: «Внимание привлекал не столько щегольский наряд пассажира, сколько импозантная, можно даже сказать, эффектная внешность. Молодой человек был высок, строен, широкоплеч, на мир смотрел ясными голубыми глазами, ему необычайно шли тонкие подкрученные усики, а черные, аккуратно причесанные волосы имели странную особенность – интригующе серебрились». А в одном из последних романов – «Пиковый валет» – герой уже не так молод, но по-прежнему благороден: «Сразу видно – особенный человек. Лицо красивое, гладкое, молодое, а вороные волосы на висках с сильной проседью».