Известнейшим стихотворением девятнадцатого века о пророке является, конечно, стихотворение А. С. Пушкина. Его «Пророка» «растащили» на цитаты. Пушкин не унизил стихотворение изощренной формой, нет даже деления на строфы, это не безделушка на тему, а страстное, сосредоточенное размышление, которое не должно охлаждать арифметически точное оформление. В самом стихотворении даны поразительный, освежающий и возвышающий душу образ откровения, превращение низменной природы человека в гордую природу Божьего слуги. Такое преображение возможно только по собственной воле, более того – по собственному страстному желанию, недаром лирический герой «духовной жаждою томим».
Желанная встреча с шестикрылым Серафимом происходит в пустыне, месте, связанном с новозаветной историей (Иисус проповедовал в пустыне, и в пустыне свершилось Его искушение). Далее следует описание ужасающей операции, в ходе которой и обретается прозрение. Это изменение зрения, слуха, языка и сердца. Зрение издревле расширялось до мировоззрения, не зря Эдип, узнав о своих злодеяниях, ослепляет себя, взгляд соблазняет на грех, зрение ограничивает миром телесным, ощутимым, зрительно воспринимаемым, ограничивает в пределах поля зрения, отвлекая от незримого. Но серафим не лишает героя зрения, он только проясняет его, обостряет до последней тонкости. Это расширение взгляда и вверх («И внял я неба содроганье, / И горний ангелов полет»), и вниз («И гад морских подводный ход»), и вширь («И дольней лозы прозябанье»). Это обострение до видения незримого («горний ангелов полет»).
Молниеносное прозрение приводит героя в ужас, его взгляд автор сравнивает со взглядом «испуганной орлицы», а орел воспринимается как одно из самых мужественных существ. Описывать видимое на таком уровне человеческим языком нельзя. Язык наш – враг наш, как известно, источник злословия и сожалений о сказанном. Эту его природу подчеркивает автор, но самое большое его зло – невозможность отразить открывшуюся герою действительность, он «празднословный и лукавый». Это, кстати, подчеркивается и языком стихотворения, которое написано высоким слогом, изобилующим устаревшими словами и оборотами. И наконец, последнее, что подвергается изменению, – сердце героя. В сердце гнездятся и привязанность к пороку, и трусость, и слабость, и любовь. Позиция автора подчеркивается использованием эпитета «трепетное» и той деталью, что в ходе преображения в пророка сердце замещается углем. Горящее сердце – символ высоких побуждений и самоотверженного служения человечеству. Только такой человек способен воспринять глас Божий и возвещать истину. Его долг теперь – использовать дарованное во благо людям, очищать их словом: «Глаголом жги сердца людей!»
Этим воззванием к пророку завершается пушкинский «Пророк». Служения в стихотворении нет, зато оно есть в одноименном стихотворении М. Ю. Лермонтова. Оно начинается там, где заканчивается стихотворение Пушкина («С тех пор, как вечный Судия / Мне дал всеведенье пророка…»), но «всевидение» пушкинского героя становится «всеведением» героя Лермонтова, пророк стал не «глаголом жечь сердца людей», а «провозглашать… любви / И правды чистые ученья». Совершилась почти неощутимая, но все же подмена пророка – пушкинский пророк, лишенный своего «я», отданный Божьей истине, очищенный и принадлежащий вечности, превратился в оратора, дерзающего судить и лелеющего свои суждения. Если пушкинский пророк изначально принадлежал миру, то пророк Лермонтова от мира отделен. Не пророк осужден миром – мир осужден пророком. Пророк, углубленный в чтение «страниц злобы и порока», не дает надежды миру, а лишь грозит и обрекает на муки. Отсюда рождается парадокс: пророк, посланный в мир для блага мира, оказывается миру не только не нужным, но и враждебным.
В результате в стихотворении появляется не пушкинский добровольный уход от мира во имя мира, а изгнание, слившееся с отказом. Пророк возвращается в пустыню, ту самую, где произошла встреча с серафимом и откуда он ушел к людям. Это возвращение к началу, отказ от движения, обращение с Божьим словом к тем, кто и сам его слышит (птицы и звезды, обитатели мира высокого). Данное описание отсылает нас к реальному житию, повествующему о пророке, который спасался в пустыне и которому служили вороны. Завершается стихотворение тем же противостоянием «поэт – люди», но теперь это не служение, а столкновение, вынужденное и жестокое. Город отвергает пророка («как презирают все его!»), но и он отвергает город: «пробираюсь торопливо». И новыми пророками оказываются старики, которые завещают свою ненависть детям. Их речью и заканчивается стихотворение.
Конец пути пророка звучит в одноименном стихотворении Некрасова: поэт гибнет за правду («…он видит невозможность / Служить добру, не жертвуя собой»). Этот пророк – не отверженный, но мир полностью исчезает в этом стихотворении. «Другие», то есть окружающие, названы только один раз, и то скорее как штамп. Мы видим пророка, чей образ свернулся до его смерти, и смерть, таким образом, как и жизнь, оказывается «лишь для себя». Исподволь доказывается бессмысленность пророческой деятельности в ее классическом виде: «глаголом жги сердца людей». И этот пророк, пророк умирающий, заканчивает историю русских пророков девятнадцатого века. Он доводит до логического конца то движение внутрь себя, то отдаление от божественного откровения, которое началось уже в лермонтовском тексте. От высокого глагола Пушкина поэзия пришла к площадному слогу Некрасова. В веке двадцатом каждый сам себе будет пророком, значит, пророком не станет никто.
Дуэль в русской литературе XIX века
Что такое дуэль? Это поединок, во время которого противники защищают свою честь или вступаются за честь другого человека. Честь – нравственное достоинство человека, доблесть, благородство души и чистая совесть.
Русский дворянин подчинялся закону и не имел права участвовать в дуэли: наказание ожидало всех, в том числе секундантов. В то же время каждый дворянин подчинялся законам чести, и дуэль рассматривалась высшим сословием как единственное средство защиты человеческого достоинства.
Иногда дуэль являлась лишь уступкой общественному мнению, так как отказаться от вызова на поединок, даже бессмысленный, считалось позором, что, несомненно, затрагивало честь дворянина. Человек, слишком легко идущий на примирение, мог прослыть трусом, – таким образом, дуэль было легко спровоцировать, даже и без серьезного для смертельного поединка повода.
Тема дуэли в русской литературе не только важна, но и интересна. Первым писателем, который глубоко затронул эту тему, стал А. С. Пушкин: дуэльные сцены играют огромную роль в сюжете и композиции романа «Евгений Онегин» (дуэль между Онегиным и Ленским), в повести «Выстрел» (дуэль Сильвио и графа). Вслед за ним к этой теме обратились М. Ю. Лермонтов в произведении «Герой нашего времени» (дуэль между Печориным и Грушницким), Л. Н. Толстой в романе-эпопее «Война и мир» (дуэль Пьера Безухова и Долохова), а И. С. Тургенев в романе «Отцы и дети» сводит на поединке непримиримых противников – Базарова и Кирсанова.
Говоря о поединке в романе «Евгений Онегин», мы помним о его роли в композиции всего произведения: подружившись с Ленским, восемнадцатилетним поэтом, Онегин и не предполагал, что их дружба обернется трагедией. На именинах Татьяны раздосадованный Онегин, пытаясь отомстить ни в чем не виновному Ленскому, начинает ухаживать за легкомысленной Ольгой, что и явилось поводом для дуэли: Ленский вступается за честь своей невесты. Злая шутка превращается в глазах юного поэта в жестокую обиду, и он вызывает вчерашнего друга на дуэль.
Он мыслит: «Буду ей спаситель,
Не потерплю, чтоб развратитель
Младое сердце искушал…»
…
Все это значило, друзья:
«С приятелем стреляюсь я».
Мне кажется, нужно разделять повод для дуэли и истинную причину поединка. Не случайно Пушкин создает образ «старого дуэлиста» Зарецкого («Он зол, он сплетник, он речист»), олицетворяющий столь значимое для Онегина «общественное мнение». Собственная гордыня и зависимость главного героя от общественного мнения делают свое дело: дуэль происходит, несмотря на иронично-отрицательное отношение Евгения Онегина к ней. Пушкин осуждает более опытного и зрелого Онегина, жалеет и сердечно оплакивает юного поэта Ленского, ушедшего из жизни столь рано и бессмысленно.
Судьба героев романа была искажена этой дуэлью: Владимир Ленский погиб, Евгений Онегин покинул деревню и отправился в вынужденное путешествие, легкомысленная Ольга недолго горевала о своем женихе, вскоре вышла замуж и уехала из деревни. Одна Татьяна Ларина долго грустит о молодом поэте, посещает его могилу, что говорит еще раз о глубине ее натуры…
Трагическая дуэль разводит Онегина с Татьяной навсегда, так как тень этого невольного убийства будет всегда стоять между ними. Евгений Онегин многое пережил, многое переосмыслил, поэтому он возвращается в Петербург другим человеком, повзрослевшим, понявшим многое в себе самом и законах светского общества.
Изобразить так точно дворянский поединок мог лишь человек, принимавший непосредственное участие в дуэлях. Таким человеком и являлся Пушкин: его живой характер, сильный темперамент не раз приводили к конфликтам. Но никогда он не убил на поединке ни одного человека, да и с ним его противники обычно обращались достаточно бережно, выполняя законы дуэли, но не причиняя физического вреда: они видели в А. С. Пушкине национального поэта.
«Герой времени», изображенный Лермонтовым, – Печорин – тоже участвует в дуэли. Печорин и Грушницкий – герои-двойники. То, что в характере Печорина основано на истинных переживаниях, является следствием серьезных страстей и нешуточного жизненного опыта, в Грушницком лишь маска, позерство, ложные эмоции, о которых герой узнал из книг. Ложный демонизм Грушницкого раздражает Печорина, так как он угадывает в юнкере обидное сходство с самим собою. Поединок предсказывается уже в самом начале главы «Княжна Мери»: «…если мы встретимся на узкой дороге, то одному из нас несдобровать».