420[24]
1
В дни, когда обессилел от оргии духа, слепой
от сверкавшего света, глухой от ревевшего
грома – пустой, как сухая личинка, ночной тиши-
ной, я лежал, протянувши вдоль тела бессильные
руки.
И смутные грëзы касалися века, глядели сквозь
веко в зрачки. Голос их бесконечно спокой-
ный, глаза – отблиставшие, руки – упавшие, точно
косматые ветви березы.
Я думал: не нужно запутанных символов –
«умного» света нельзя называть человеческим име-
нем, пусть даже будет оно – «Беатриче».
Не гром, не поэзия в свете, меня облиставшем,
явились: сверкало и пело, пока нужно было
завлечь меня, темного – наполовину глухого, отвлечь
от святой мишуры... Не стремление, не «сладострастие
духа», не оргия, даже не месяц медовый,
но дни утомительной службы, но долг. И умолк мой
язык, как старик, бывший... юношей.
421[25]
1
... написана там от руки чорной тушью, знач-
ками условными повесть. Прочтем.
Дом просторный и светлый. Семья. Две сестры.
Смех и песни от ранней зари до зари. Ночью –
тайна в луне углублëнного сада. В луне...
Верить надо надеждам и стуку сердец.
Умирает внезапно отец. Распадаются чор-
ные громы и катятся с туч на долину...
Пахнет кровью. Колючий забор оплетает окопы.
Слышен грозный глухой разговор отдаленных
орудий... Вот рой пролетающий пуль. И все
ближе, все ближе людей озверевшие лики и
клики смущенной толпы...
Не сдаются улыбки и смехи, а сны всë уносят –
порою – в мир прежний, в мир тихий и светлый...
Случайной игрою –: звон шпор... блеск очей и
речей... и таинственный шопот... и звук
упоëнного серца: оно не желает поверить,
что нет ему воздуха, света и счастья... оно
ослепляет неверной, нежной надеждой... Венечной одеж-
дой... ночами душистыми темными шаг его громче
звучит. Рот не сыт поцелуями дня.
От несытого рта отнимаются губы, чтоб
ропот любовный сменить на глухую команду:
«по роте...!» И где-то, в охоте (напрасной!?) людей
за людями, ей-ей! – неизвестными днями – часами –
– убит... И лежит на траве придорожной... и
обнять его труп невозможно, поглядеть на за-
стывшие взоры... штыки и запоры... заборы...
Меж тем, первым днем мутно-жолтым
осенним ребëночек слабенькой грудкой кричит...
... Ночь молчит; за окном не глаза ли Земли?..
Дни бесцветные, страшные дни. Нету слез, глох-
нут звуки. И руки Работы давно загрубелые
грубо ласкают привыкшее к ласкам иным
ее нежное тело. В глазах опустевших
Рабoты – дневные заботы бегут беспокойно;
спокойно и ровно над ней она дышит. И
видит она испещренное сетью морщин,
осветлëнное внутренней верой обличье, сулящее
ей безразличие к жизни. И вот, припадает
к бесплодной груди головой, прорывается скры-
той волною рыданье с прерывистым хохотом, –
с губ припухших, несущих ещо поце-
луи давнишние жизни...
422[26]
Я всë возвращаюсь в аркады замолкшие
храма.
Звучит, пробуждаясь, забытое старое эхо по сводам.
И плачет мучительно серце и шепчет: не надо
свободы – пусть годы проходят отныне в раскаяньях памяти.
Только луна разрезает узоры резных орнамен-
тов и лента лучей опускается в серые окна,
мне кажется, где-то рождаются звуки шагов...
С трепетом я ожидаю – безумие! – невероятной сжи-
гающей встречи...
Мечта?!. В переходах мелькнул бледнотающий
облик. – Сквозь блики луны слишком ясно сквозило
смертельною бледностью тело.
Я бросился следом, хватая руками одежды, касаясь
губами следов, покрывая слезами колени...
Где встали ступени в святая святых, где скре-
стилися тени святилища с тенями храма, – как рама,
узорная дверь приняла его образ с сомкнутыми
веками, поднятым скорбно лицом.
Отдавая колени и руки моим поцелуям, он
слушал прилив моих воплей о милости и о прощеньи.
И губы его разорвались –: к чему сожаленья – ты
видишь – я жив.
Это звуки гортани его!.. Тепло его тела святое! И я
могу пить пересохшим растреснутым ртом этот
ветер зиждительный, ветер святого тепла... Мне дана невоз-
можная радость!.. и это не сон? не виденье? не миги последние
жизни?..
423[27]
–––
Мир это – дом, весь сложенный непрочно
из кирпичей полупрозрачных дней. Все приз-
рачно, все непонятно, точно идешь по жа-
лам тухнущих лучей.
Зажав ладонью пламя робкой свечки,
я подымаюсь в мир родного сна, где ждет
меня с войны у жаркой печки, задумавшись
над жизнью, Тишина.
Мне хочется в припадке нежной лени,
целуя руки тихие, уснуть.
Но все рябят прогнившие ступени
и тьма толкает в бездну вбок шагнуть.
424[28]
1
Вечно может быть рано и вечно может быть
поздно все снова и снова касаться губами
поющей тростинки и лить из горящего серд-
ца все новые песни.
Но с каждой весною чудесней скопляются
тени, загадочней падают звуки на дно по-
темневших озер и всплывает узор на
поверхности водной, узор отдаленных созвез-
дий.
И тише становятся песни, ясней зажигаются
взгляды, и рада стоглазая ночь покрывать меня
тихим своим покрывалом, шептать, об-
давая дыханьем, и меньше все надо проз-
рачному теплому телу.
425[29]
2
От моих поцелуев трепещут и бьются
пугливые руки. И звуки печальные слов я готов
уронить – я роняю – в пустые глухие разрывы
часов пролетающей ночи.
Я вижу воочию лик непонятно святой, лик
сияющий – той, что послушно отдáла безвольные
руки рукам моим... Больно, мне больно от
скорби, склоняющей лик побледневший – почти
потемневший от тайной тоски.
Что же это такое?!.
Мы рядом, мы близко... тела поднимают
цветы, восклицая: эвое! в расцвете зари,
разрывая кровавые тучи, срываются ветром
веселые звуки тимпанов...
и две устремленых души – точно трели
цевницы – в мечте голубиной туманов...
Зачем же бледны наши лица? Какая зловещая
птица парит над уснувшею кровлей и бьется
в ночные слепые и черные окна? Зачем пробе-
гает по сомкнутым скорбным губам вере-
ница улыбок – загадочных, странных, больных?
Что скрываешь, о чем ты молчишь, непонятная
девушка?
Тело твое вдохновенное, тело твое совершен-
ное здесь, рядом с телом моим – вот, я
слышу шум крови, дрожание жизни; касаюсь
его, изучаю черты, покрываю усталую голову
жесткими косами, точно застывшее пламя
лучей...
Правда, – миг...
но пусть будет он ночью, пусть тысячью и
миллионом ночей, –
разомкнутся ли губы, сойдут ли слова, пробе-
гут ли случайные тени? взойдет ли нога
на ступени, откроет ли робко рука двери
храма, святая святых, полутемного, полупрох-
ладного; возле ковчега склоню ли колени, ков-
чега твоей плотно замкнутой тайны?
Зачем так случайно, зачем так печаль-
но меня повлекло к твоему непонятному телу?
зачем так послушно ты мне протянула
пугливые руки,
несмелые звуки признаний прослушала молча?
Вот, нету теперь ожиданий трепещущей
радости,
нету желаний влекущего грознокипящего
злого предела!
Пропела печальная флейта и нет уже
звуков – в ответ – еле слышное эхо в ле-
сах – над рекой.
Я почти ощущаю широкие взмахи несущейся
ночи.
И точно вздымаются в страхе далекие дни, как кри-
кливая стая, взлетая и падая вниз.
Вот спокойно и твердо встаю – так пойду я
навстречу опасности, полный сознанья ее.
Голос тверд и отчетливы жутко движенья. Ты
чувствуешь это и ты уронила: мне страшно...
. . . . . . . . . . . . . . .
Глухо закрылось крыльцо, сквозь стеклянную
дверь потемнело склонилось лицо.
Ухожу с каждым шагом все дальше...
426[30]3Из «Петруши»Часть вторая
Грязная кухонка. Большая печь. Грязные ведра, метла,
связка дров. Корыто. В углублении засаленная
штопаная постель.
Тетка – старая, сухая, в мужниных сапогах.
Входит Петруша.
Тетка: куда только тебя черти носят? навязался
на мою шею! красавец! Горб-то спрячь свой,
чего выставил. Тетка старая, еле ноги воло-
чит, а ему бы по полям шнырять. Сели на
мою шею... Вынеси ведро.
Петруша с трудом, кряхтя исполняет это.
Ему, видимо, очень тяжело.
Тетка: отец твой сегодня заявился...
Петруша выронил ведро, мгновенно побледнел.
Тетка: Чего стал? Пойди, поцелуйся. На дворе
лежит. Предлагала ему в доме, на людях не
срамиться – нет, потащил туда сено. Водкой
так и дышит.
Петруша (с трудом): Папа?
Тетка: Да, папа... Гибели на вас нет с твоим
папой. Сынок в отца пошел. Ну, чего стал?
Смотри, что на плите делается.
Сама ходит и тычется всюду, видимо, без дела.
Ворчит.
Петя: Сами, видно, тетушка, с утра...
Тетка: Змееныш! Пошипи у меня... Да с вами
не только что пить выучишься!.. Живуча как
кошка, как кошка – не дохнешь. Смерти нету...
Никакой жизни. (Роняет что-то)
Петя: Пошли бы вы лучше на огород. Я тут
посмотрю. Нечего вам толкаться. Мешаете
только.
Тетка: Ты что? Старой женщине указываешь
(идет к постели) стара уже, чтобы такие вещи
слушать. Господи, Господи! Теперь никого не слу-
шают. (Ложится) О-о! О-о! Петька... Петюша!
Петя: Чего?
Тетка: Ты смотри, чтобы отец не как в
прошлый раз... А то все вынесет – стара я,
ноги меня не носят. Всю жизнь, всю жизнь!.. Ни-
чего скоро не останется... Обворовали старую, обош-
ли... Дура и есть. Похоронить не на что. Небось,
умру – в огороде закопаете, как собаку.
Петруша со страдальческим лицом быстро
подметает. Выносит мусор. Ровно складывает
дрова. Убирает посуду. Принимается за плиту.
Сам на ходу отрезает кусок хлеба и ест –
– видимо, голоден. В закрытое паутиной и
грязное окно еле пробивается свет. На дворе
темнеет.
Тетка: В какое время пришел. Уже спать
пора, а не есть.
Петя (вполголоса): Откуда это взялось, что
я все должен делать: и воду носить, и обед
готовить. Минуты свободной нет...
Тетка: Чего, чего?..
Петруша поет очищая картофель. Плита
разгорается.
– Надо бы родиться,
Чужим хлебом питаться,
В церкви в праздник молиться,
На войну призываться.
А задумавшись сяду:
Для кого это надо?
Та же кухонка. Постель с теткой углубляется. Печь вы-
растает. Она почти имеет человеческое лицо с
закрытыми глазами и пылающей четырехугольной
пастью. Морду свою она положила на лапы – подпорки.
Кастрюли на стене позвякивают, мотаясь взад и
вперед. Петруша отклонился на спинку стула. На
его коленях раскрыта книга, но глаза его закры-
лись и голова свесилась.
Горшки на плите оживают в неверном свете
сумерек. Толстый котел настраивает контр[а]бас.
Высокий чайник с длинным носом и шарфом
на шее что-то наигрывает на флейте. Старый
кофейник, стоящий тут же, приготовляет скрипку.
Маленькие котелки, присев, выбивают дробь на
барабанах.
Зайчики от огней печки пляшут по стене,
меняя формы. Один из них, прыгнув на плиту,
машет руками. Котлы смолкают. Зайчики-све-
товки строятся в ряды, ожидая музыки.
Дирижер-световка стучит палочкой. Барабаны начина-
ют отбивать дробь. Световки сходят со стены
и обходят комнату. Одежды их трепещут. Одни
из них очень длинные, другие короткие. Ноги и
руки непропорционально коротки или длинны. Самые
причудливые и уморительные пары.
В дробь барабанов входят тонкие звуки флейты.
Она поднимается все выше-выше. Вслед за
световками слетают легкие девочки с рас-
пущенными волосами; они кружатся по комнате,
бросая друг в друга цветами; их смех рассы-
пается звонко.
Вдруг контрабас начинает гудеть, то понижая,
то повышая голос. Отстав на такт, за ним
спешит скрипка.
Световки топают ногами и, поднимая руки,
кривляясь, пускаются в пляс. Девочки увиваются
между ними. Все смешалось. Музыка невыразима. Му-
зыканты играют различные мотивы и разным темпом.
Барабаны трещат непрерывно.
Внезапно все смолкает. Световки шарахаются к
стене.
Хор вдали: Голос сердец человеческих... голос
сердец, осужденных дрожать, точно лист пожелтевший
на ветке нагой.
Твой отец, твой отец, утомленный, нагой, видишь –
– манит рукой.
Обведи свое сердце стеной, золотыми гвоздями
забей его дверцу из кедра, – бесплодные недра
Земли не раскрылись пока.
Пусть, как мельница, машет рука твоего утом-
ленного жизнью отца – укачайся на волнах,
(музыка тихо повторяет мотив)
на волнах огней золотистых...
(Световки теряют личины. Стройные юноши и
девушки в прозрачных одеждах окружают его)
в одеждах сквозистых они проплывут.
Световки танцуют странный торжественный
танец. Темп музыки ускоряется. Световок делается
больше. Одна отделяется и подходит к Петруше.
Белые руки, голубые глаза, золотые волосы. Нежно за-
глядывает в глаза.
Световка: Милый, милый... Я тут.
Петруша просыпается. Первое бессознательное движе-
ние – улыбка ей.
Световка: Точно синие крыльями бле-
щут стрекозы, трепещут стыдливые взоры. Их танец дур-
манит. Скорей поднимись, обними мое детское
тело. Сквозь воздух, сквозь пламя оно пролетело,
чтоб взгляды твои осветить. Что же веки твой
взор от меня закрывают.
Петя: Я рад, но мой горб не пускает. Нам с
ним не расстаться.
Световка (дотронулась до него, горб спадает): Спе-
шим!
Смешиваются с танцующими. Проходят
пары.
Первая пара:
Она: Вы льстите, обманщики, вижу насквозь – неудачно.
Он: Я думаю, трудно не видеть, когда мы прозрачны.
И я сквозь прекрасные формы и ваши черты вижу пищу
у вас и кишки.
Другая пара:
Он: И зачем притворяться и умную всю городить
чепуху, чтобы после так скверно закончить пос-
ледним и грубым хочу.
Третья пара отбегает в сторону.
Он: Поцелуй, умоляю, один.
Она: Что за глупость.
Он: Пусть глупость – она добродетель. Вот ску-
пость – порок.
Она вырывается. Он споткнулся о другую пару.
Она: Вам урок.
Петруша и световка.
Петруша: Зачем это сделано? Кем? Им, все
им? Одному тяжело, чтобы было еще тяжелее
двоим!
Световка: Тяжелее? Нет – легче. (Кладет
ему на плечо голову).
Петруша: Эх! Глупости, глупости это. Так
много печали, страданья – и крошка упавшая
света. Зачем?!. Человек – целый век... Век?
Нет – несколько лет он налитыми кровью
ногтями на кладбище роет могилу и строит
свой дом с деревянным крестом на некра-
шеной крыше. Глаза его красные смотрят упор-
но, горят, – фонари, ищут счастья, любви и по-
коя. Ищи!
Световка; Не найдешь?
Петруша: Не найти.
Св.: Ха-ха-ха!
П.: Как устал, как устал!
Св.: Ха-ха-ха!
П.: Ты смеешься.
Св.: Ах глупый. А ну-ка, взгляни мне в глаза. Гу-
бы, красные губы![31]
Хочет обнять ее.
Св.: Как руки твои неумелы и грубы. Ты долго стоял
на большом сквозняке. Мок в воде слез своих и чужих.
Мальчик, ты огрубел. Ты забыл, что все ласки – они
целомудренны. Матери –
П.: Матери!?
Св.: Что?
П.: У меня нету матери...
Св.: Бедный. Теперь ты не веришь, что может быть
все хорошо. Так светло.
П.: Так светло?.. Нет, не верю. Исполни и дай
моим жадным рукам все, чего я хочу, и тогда я
поверю.
Св.: Чего же ты хочешь?
П.: Чего? (Растерялся) Залу...
Св.: Залу?..
П.: Дворец.
(Все исчезает)
Огромная зала. Арабская архитектура. На стенах
мозаичные орнаменты.
Петруша беспомощно оглядывается. Ходит и
притрагивается руками к предметам. Она хо-
дит за ним, глядит на него. Он опускается на пол.
Световка: Ну?.. Молчишь?
Петруша: Я... не надо... Мне – маму увидеть.
Из-за колонн выходит бледная женщина. Слег-
ка сутула. На ней простое платье. Идет к нему.
Он внимательно смотрит.
П.: Так это... так это...
Св.: Сильней напряги свою память, не то она
в воздухе ночи рассеется.
Он смотрит внимательно. Напрасно. Она тает и
пропадает.
П.: Нет, не могу... И не надо.
С.: Ты грустен?
П.: Ты видишь, мне нечего здесь пожелать.
С.: А меня? (ластится к нему)
П. (робко): Ты не призрак?
С.: Я – сонная греза. А сон – половина положенной
жизни. Зачем вы так мало ему придаете
значенья. Вот ты говорил: жизнь – мученье. Да, жизнь
наяву. Но во сне... Каждый радости ищет в себе. Мир в
себе... Потому так и счастливы звери и травы... и лю-
ди, которые проще, как звери. А ты – тоже можешь –
в себе... (громко) Двери, двери!
Со всех сторон появляются странные серые создания
с красными глазами и лапками. Они катятся, пры-
гают друг через друга.
С.: Ну, что вы? сказала вам: двери.
Они сметаются. Двери закрыты.
П. (со страхом): Кто это?
С.: А сторожи ваших жилищ. Охраняют людские
жилища. Комки сероватые пыли. Не требуют пищи, дро-
жа по углам. Призывают вас вечно к работе.
В лучах золотого и доброго солнца играют...
Взгляни же в себя. Глубже, глубже. Вот так... Что
ты видишь?
П.: Я вижу – колеса.
С.: Колеса?
П.: Цветные, в огнях... драгоценный узор. Ко-
лесница несется, взвиваются кони. Их гривы
сверкают... Мне больно, мне больно глазам.
С. (Прижимается все ближе и ближе к нему): Ты
дрожишь...
––––
427[32]Сын века(сонет)
Насытившись блаженным видом снов
своей жены, я целый день готов горсть
хлеба выгрызать из скал с рычаньем,
благодаря в молитве за ничто.
Вы видите, каким пустым желаньем
копчу я нынче наш небесный кров. Вы
скажете, – устал я от познанья, от
дерзости неслыханной и слов?
Наверно, нет: когда ночным мерцаньем
забродит мир, во сне я мерю то, что
одолеть еще не мог дерзаньем,
чтобы верней, скопившись сто на сто,
вцепиться в гриву неба с ликованьем,
прыжком пробивши череп расстоянья.
428[33]
Я не один теперь – я вместе с кем-нибудь: со зверем,
дышащим в лицо дыханьем теплым, щекочащим го-
рячей шорсткой грудь, когда в ночи грозой сверкают
стекла;
и, только день омытый расцветет, я раскрываю
миру свои веки – все, что живет, что движется, зовет:
деревья, звери, птицы, человеки – мне начинает вечный
свой рассказ, давно подслушанный и начатый не раз;
и даже хор мушиный над столами, следы, в песке
застывшие вчера... мне говорят бездушными губами
все утра свежие, немые вечера.
Их исповедь движения и слова мне кажется к шагам
моим тоской. Спуститься серце малое готово к ним
неизвестной разуму тропой.
И иногда я думаю тревожно: когда скует бездвижье и
покой, и будет мне страданье невозможно, – увижу ли
сквозь землю мир живой? Какие грозы мутными дождями
мое лицо слезами оросят, когда в земле под ржавыми
гвоздями ласкать земное руки захотят!
429[34]Жатва
В движеньи времени, лишь вспыхнет
новый день, мы в прошлое отбрасываем
тень, и наше прошлое под тенью ожи-
вает (так ствол подрубленный от
корня прорастает).
Дай крепость зренью, слуху и словам,
чтобы, прикрыв дрожащие ресницы,
прошел в уме по прежним берегам, где
теплятся потухшие зарницы.
В моих блужданьях следуй по пятам,
Ты, уронивший в эту пахоть мысли, – ды-
ши дыханьем, ритмом серца числи.
Пусть чувствует дыхание Твое и я,
и каждый, кто страницы эти раскроет
молча где-нибудь на свете, в котором те-
ло таяло мое.
22.IX.27. Острог, Замок.
430[35]
1
Ребенком я играл, бывало, в великаны:
ковер в гостиной помещает страны, на
нем разбросаны деревни, города; растут
леса над шелковиной речки; гуляют мир-
но в их тени стада, и ссорятся, воюя,
человечки.
Наверно, так же, в пене облаков с бле-
стящего в лучах аэроплана парящие
вниманьем великана следят за сетью
улиц и садов и ребрами оврагов и холмов,
когда качают голубые волны кры-
латый челн над нашим городком пу-
гающим, забытым и безмолвным, как
на отлете обгоревший дом.
Не горсть надежд беспамятными
днями здесь в щели улиц брошена, в
поля, где пашня, груди стуже оголя, зи-
мой сечется мутными дождями. Сви-
вались в пламени страницами года, за-
пачканные глиной огородов; вроставшие,
как рак, в тела народов и душным
сном прожитые тогда; – сценарии,
актеры и пожары – осадком в памяти,
как будто прочитал разрозненных
столетий мемуары.
За валом вал, грозя, перелетал; сквозь
шлюзы улиц по дорожным стокам с по-
лей текли войска густым потоком,
пока настал в безмолвии отлив. Змеится
вех под лесом вереница, стеной проз-
рачной земли разделив: там улеглась, во-
рочаясь, граница.
–––
За то, что Ты мне видеть это дал,
молясь теперь, я жизнь благословляю. Но и
тогда, со страхом принимая дни об-
нажонные, я тоже не роптал. В век за-
каленья кровью и сомненьем, в мир испы-
танья духа закаленьем травинкой
скромной вросший, от Тебя на шумы
жизни отзвуками полный, не отвечал
движеньями на волны, то поглощавшие
в мрак омутов безмолвный, то изры-
гавшие, играя и трубя.
–––
В топь одиночества, в леса души
немые, бледнея в их дыханьи, уходил, и
слушал я оттуда дни земные: под
их корой движенье тайных сил.
Какой-то трепет жизни сладостраст-
ный жег слух и взгляд, и отнимал язык –
– был ликованьем каждый встречный
миг, жизнь каждой вещи – явной и пре-
красной. Вдыхать, смотреть, бывало, я
зову на сонце тело, если только в силе;
подошвой рваной чувствовать траву,
неровность камней, мягкость теплой пыли.
А за работой, в доме тот же свет: по
вечерам, когда в горшках дрожащих зву-
чит оркестром на плите обед, следил
я танец отсветов блудящих: по стенам
грязным трещины плиты потоки
бликов разноцветных лили, и колебались
в них из темноты на паутинах нити
серой пыли.
–––
Но юношей, с измученным лицом –
кощунственным намеком искажонным,
заглядывал порою день будëнный на дно
кирпичных стен – в наш дом: следил
за телом бледным неумелым, трепещу-
щим от каждого толчка – как вдохно-
венье в серце недозрелом, и на струне кро-
вавой языка сольфеджио по старым но-
там пело.
Тогда глаза сонливые огня и тиши-
ны (часы не поправляли), пытавшейся над
скрежетом плиты навязывать слаща-
вые мечты, неугасимые, для серца поту-
хали: смех (издевательский, жестокий)
над собой, свое же тело исступленно жаля,
овладевал испуганной душой. Засохший
яд вспухающих укусов я слизывал горя-
чею слюной, стыдясь до боли мыслей, чуств
и вкусов.
–––
Боясь себя, я телом грел мечту, не раз
в часы вечерних ожиданий родных со
службы, приглушив плиту, я трепетал
от близости желаний – убить вселен-
ную: весь загорясь огнем любви, востор-
га, без питья и пищи, и отдыха поки-
нуть вдруг жилище; и в никуда с бе-
зумием вдвоем идти, пока еще пи-
тают силы и движут мускулы, пе-
рерождаясь в жилы.
То иначе –: слепящий мокрый снег;
петля скользящая в руках окоченелых,
и безразличный в воздухе ночлег, когда
обвиснет на веревке тело...
В минуты проблеска, когда благо-
словлял всю меру слабости над тьмой
уничтоженья – пусть Твоего не слышал
приближенья, пусть утешенья слов не
узнавал – касался м.б. я области про-
зренья.
4312Самосознанье
Оно пришло из серца: по ночам я
чувствовал движенье где-то там; шаги
вокруг – без роста приближенья, как
будто кто-то тихо по кругам бро-
дил, ища свиданья или мщенья. Как
пузырьки мгновенные в пенé, сжимая
вздувшись пульс под кожей в теле. Всë не-
доверчивей я жался в тишине к тому,
чтó дышит на весах постели. По-
том и днем его машинный ритм
стал разрывать мелодию быванья
и марши мнений.
Только догорит днем утомленное
от встреч и книг сознанье, и только
вдоль Господнего лица зареют звез-
ды – пчелы неземные, и с крыльев их по-
сыпется пыльца в окно сквозь пальцы
тонкие ночные, – я в комнате лежу, как
тот кокон, закрытый школьником в
табачную коробку, а дом живым ды-
ханьем окружон, вонзившийся как диск
в земное топко; и сеются по ветру
семена, летят, скользя, в пространство
эмбрионы, сорятся искры, числа, имена
и прорастают, проникая в лона.
––
Дрожит небес подвижный перламутр,
растут жемчужины в его скользящих
складках.
Черты земли меняются в догадках –
– по вечерам и краской дымных утр.
Здесь, в сонных грезах космоса, со-
знанье нашло облипший мясом мой
скелет – под мозгом слова хрип и кло-
котанье, в зрачках, как в лупах, то ту-
манный свет, то четкие подвижные
картины (над ними – своды волосков
бровей, внизу – ступни на жостких
струпьях глины), и гул, под звуком, рако-
вин ушей.
Как сползший в гроб одной ногой с
постели вдруг замечает жизнь на са-
мом деле, – я, сотворенный вновь второй
Адам, открытый мир открыть пытался
сам: под шелухой готового привычки
искал я корни, забывая клички, чтоб
имена свои вернуть вещам.
От пыльного истертого порога я
паутинку к звездам протянул, чтоб
ощущать дрожанье их и гул – и возвратил
живому имя (:«Бога»).
––
Следила, как ревнивая жена, за каж-
дым шагом, каждой мыслью совесть. С
улыбкой выслушав неопытную повесть
о прошлом, сняла крест с меня она. Ее
любимца, строгого Толстого я принял
гордое, уверенное слово и слушал эхо
вызова: семья!.. там, где броженье духа
и семян.
Но, снявши крест, не снял личину
тела: по-прежнему под пеплом мыслей
тлела уродец маленький, запретная
мечта, напетая из старой старой песни, где
муж снимает брачной ночью перстень, спа-
сая девственность в далекие места. И под
ее таким невинным тленьем вдруг пламя
вспыхнуло со свистом и шипеньем.
432
3
Однажды вечером у нас в гостях, на сла-
бость жалуясь, от чая встала дама и при-
легла на мой диван впотьмах, как береж-
но ей приказала мама.
Уже на днях случилось как-то так, что
стали взору непонятно милы в ней каж-
дый новый узнанный пустяк – то ша-
ловливое, то скорбное лицо, давно на
пальце лишнее кольцо и светлое – для близких
имя – Милы.
Когда чуть бледная, прижав рукой ви-
сок, она на свет допить вернулась круж-
ку, – тайком к себе переступив порог, я
на диван согретый ею лег лицом в ду-
шисто теплую подушку. И, прижимаясь
нежно к теплоте и волоску, щекочаще-
му тело, я в первый раз в блаженной
темноте был так приближен и испуган ею.
–––
Ряд продолжающих друг друга длин-
ных встреч, не конченных досадно разгово-
ров; обмолвки, стыдные для краски щек,
не взоров, и в близости, вне слов, вторая реч.
Однажды понял я, как жутко неиз-
бежно то, что скрывается под этим
зовом нежным похожих мыслей, безмяте-
жных дней; сравненье жизней, наших
лет – во всей пугающей несхожести
раскрылось, и на минуту мысль моя сму-
тилась...
433[36]
Войди в мой Дом, чтоб
отделили двери от непонят-
ного. С тобой одной вдвоем
в словах и ласках, зная или
веря, забыть и том, что
окружает дом!
Сквозь закопченные зарей и
тленьем стены, закрытые
весной листвой колонн, сле-
дить цветов и формы пе-
ремены и слушать птиц
волнующий гомон.
Когда лучи поймают пау-
тиной и безмятежно жмешься
ты ко мне, – мне кажется,
с полей, размытой глиной
свет приближается опять
в цветущем дне.
Гораздо тише, ласковей и
проще целует волосы когда-
то страшным ртом – пока-
зывает пастбища и рощи,
и капли в сердце маленьком
твоем.
434[37]
Пылинка – я в начале бы-
тия, оторвано от божьей
плоти звездной, комком
кровавым полетело в бездну,
крича и корчась, корчась и
крича. Там, падая, моргая
изумленно, оно
кружилось, раз-
личая сны, пока к нему из
темноты бездонной Бог не
приблизил звездной тиши-
ны. Как пчелы жмутся на
рабочем соте, к соскам –
дитя, и муж – к теплу жены,
как пыль к магниту, я
прилипло к плоти прибли-
женной великой тишины.
Сквозь корни, вросшие в бо-
жественные поры, в нем ста-
ла бродить тьма – господня
кровь! Оно томилось, откры-
вая взоры и закрывая утомлен-
но вновь.
Так, шевелясь и двигаясь,
томится, и утомится тре-
петать и прясть – окон-
чив двигаться, в господнем
растворится, господней
плоти возвращая часть.
435[38]
Днем я, наполненный за-
ботами и страхом за пу-
стяки мелькающие дня, спо-
коен, зная, что за тихим
взмахом дверей в своей
светелке – жизнь моя:
в капоте – жолтом с бе-
лыми цветами–, с ногами
в кресле бархатном сидит,
недоуменно ясными глазами
за мной сквозь стены мыс-
ленно следит.
На мне всегда ее любви
дыханье, и каждый миг
могу, оставив путь, придти
к ее теплу и трепетанью
и в складках платья мяг-
ких отдохнуть!
436[39]
22
ещо в палаццо захолустном
среди кирпичных колоннад
над плакальщицей меловою
их сверстник лиственный шумит
гулявшие на перевале
гуманистических эпох
что думали они о ветхих
тиранах и своих грехах
437 [40]2Песня
журавлиный грай колодца
песнь и дым с туманом вьется
скрипучи колеса
вдоль крутого плеса
в плесе месяц сучит космы
от ветра белесый
милозвучны и речисты
в поле чистом косы
скачет в поле жеребец
с взъерошенной шерстью
при дороге спит мертвец
сиротливой перстью
438[41]4Полевой отшельник
в рубахе красной и портках исподних
босой стопой в огне колючем трав
с почти безумным взглядом отвлеченье
здесь в заточеньи полевом живет
из ворота – седой крапивный мох
на корточках в кирпичный кладень дует
на очажок где пляшут саламандры
вкруг котелка с крапивною похлебкой
средь заржавелых проволок щипков
в окопной сохранившейся землянке
арабский аристотель птоломей
война заглохшая и – философский камень
в ту пустынку друг отшагал землей
волнующейся синими холмами
и юные венком седины друга
обветрокрасных щок и лба вокруг
рукой квадратной красной и распухшей
в борьбе с пространством мыслью и ветрами
юнец из рук учителя берет
тайн олицетворенную колоду
и сверху вниз протянуты три связи
из ока неба: к другу в землю в грудь
отшельника – три жолтые от краски
сместившейся в наузах-узелках
439[42]
30
без малого ровесник веку,
кто верил в мир, а жил в грозе,
я видел гордый взлет машин,
а после – страшное их дело.
Но что забавней: пустота
и в и вне, и в том, что между:
в самом усталом глупо теле
и есть ли кроме что ещо!
И на земле война: стреляют
на улицах, а на столбе
при свете спички ищут имя
приговоренного на снос
440[43]8Сын филимона(силлабические стихи)
1
с пчелиных крыльев: ада
предвеет зараза
надежда теней вечных
филимону – ласки
белый лоб филимона
платками повязан
дикий лик филимона
белее повязки
войною полноводной
кровью вихрем громом
сбитый лист несся полем
дорогой ночною:
некогда филимону
кровней чем бавкида
открытка пала вестью
в ящик над паромом
не окрыленной вестью –
как смерть жестяною
сын мой дальний и блудный
без крова и вида
441[44]2Polonia
птицы–рок налетают
мечут гром железный
стай не пугает солнце
и синий свод взорван
полдень мрачнеет дымом
ночь стала беззвездной
в Польше черно от крыльев
лавр Норвидов сорван
он валялся в дорожном
прахе где хромая
шол офицер с повязкой
опустивши веки
над дорогою выла
та стальная стая
он же шептал не слыша:
навеки навеки
в Люблин спасая рифмы
о измене ники –
глупой девы победы –
Чехович орфеем
заблудившейся бомбой
на части размыкан
а под лесом Виткацы
с заплаканным ликом
где в глинке перстной слезы
чернели хладея
бритвой заката мерил
глубь смертной затеи
442[45]3Облачный город
град драконом змеится:
у лавок – хвостами
сандалий деревянных
стуком легким полнясь
так поэта когда-то
досочки стучали
так змеится сияньем
обмирая полюс
голод ненависть моры
все все бе вначале
на ремешки сандалий
изрезан твой пояс
от облака сверкая
бомбовоз отчалил
но древним культом мертвых
травянится поле
зачатья агонии
вновь хлеба насущней
хлеба нет и избыток
вещих снов числ мыслей
прозрачней ключа речью
опасность несущей
стали стихи: как птицы
оперясь и числя
голубь их из ковчега
над чорною Вислой
прокрылил бесприютный
над потопной сушей
4434поэту (13.8)
негодующей тенью
сливая ладони
ропотом песен землю
и смертность ославив
дойдя до дня позора
в безумья оправе
на стола бесприютном
простерся он лоне
в тьме бетховенской маской
оглохшею тонет:
точно слышит в бессмертья
и гармоний праве
праху слышные громы
о посмертной славе
чей перст костлявый больше
звуков не проронит
дух проносится в воен
косматые вои:
над нишами двух крестных
глубоких подлобий
над усопшей последней
несвязной строфою
веков нелюбопытных
погасшей в утробе
и понурые стражи
бредовые вои
сторожат чтобы перстность
не встала во гробе
444[46]
по свету розлетелась вата
слежавшихся за рамой туч
любовь весною синевата
как в кровь раздавленный сургуч
(во сне).