Сборник на лит-темы издал почти целиком на свой счет. Будет ли второе типографское издание? – вопрос... Сочинения Хлебникова прислать не могу. Если получу большие выдержки из этих сочинений, которые у меня взяло одно лицо и ½ года держит – пришлю Вам... Я очень надеюсь, что судьба позволит мне посидеть, поработать над новой книгой о Кавказе. Но и тут вопрос, ибо я занят, как жернов или как механическая реклама: – почти что перпетуум мобиле. И заработок у меня смешной – чтобы прожить, приходится и уроки давать, и лекции читать.
Итак, глаза Ваши утомлены и внимание отказывается слушать. Обещаю Вам в следующие разы быть менее болтливым. На сей раз – я изменил своему обыкновению писать кратко. Вы сами, дорогой Лев Николаевич, виноваты: – вызвали меня на беседу своими вопросами, своим интересом к моей особе. И то сказать – 80% эмиграции не балуют меня вниманием. Меня это мало огорчает, но когда оказывается, что есть человек, отнесшийся ко мне так, как Вы – я всегда готов принести ему всё, что имею (хоть и имею-то мало).
Сердечно приветствую, жму руку, Ваш <Чхеидзе>.
24. Гомолицкий – Чхеидзе
14.8.33
Варшава
Дорогой Константин Александрович,
сегодня мне звонили по телефону в редакцию «Молвы» по Вашей просьбе. Я узнал таким образом, что Bы беспокоитесь, получил ли я Ваше письмо и книги от Вас, не пропали ли – почему не отвечаю. Я, действительно, непростительно долго молчал. Хотелось прочесть внимательно то, что Вы мне прислали и обстоятельно ответить Вам. А времени, как всегда, мало. Я кручусь, как белка в колесе, между редакцией и комитетом, а тут приспели и свои личные дела, и я всё откладывал, ждал спокойного дня.
Прежде всего должен Вас очень поблагодарить за присланное. Прочел с большим интересом и не оставлю мертвым капиталом. Осенью хочу сделать доклад о Федорове, дать в газету статью. Меня лично в Федорове привлекает он сам, напоминая моего любимого героя – китайского мудреца Ляо-Тсе. И вся его встреча с Толстым удивительно повторяет встречу Ляо-Тсе с Конфуцием.
Письмо это пишу, положив на раскрытую «Декларацию»[231]. Читая ее, сделал много отметок на полях и теперь, просматривая их, вижу, что главное, чего я «не принимал» в ней, это смешение религии с политикой. Я думаю, что религиозная идея может влиять на строй жизни (путь от личного к общему, путь всех моралистов, для которых личное всегда на первом плане), и думаю также, что государство может быть в теории религиозно, вернее – само может быть религией. В таком случае его не надо делать, оно творится само, стихийно, возникает из ничего. Но тогда не нужно деклараций. А где декларация, где программа, там признание власти над стихийным человеческого узкого, душного, ослабляющего рассудка. Каждая программа порождает сто других, противоречащих ей и друг другу программ. Программа – окаменение, окаменение – раскол, неминуемый. Жизнь стихийна и не терпит рамок, разрушая окаменевшее[232].
Религия для «Декларации», если я не ошибаюсь, делится на религиозность государственную («утверждая религиозный характер своей системы...», «евразийцы исходят от религиозных основ...») и остывшую, застывшую церковность («православные евразийцы придают первостепенное значение Православию...», «принадлежащие к другим исповеданиям России-Евразии...»). Церкви давно написали свои декларации и раскололись. Церковь в государстве – старая ложь, от которой гибнет мир. Государство, становясь религией (всегда языческой и кровожадной – так было до сих пор и будет, пока не прекратятся войны и преступления), делает из церкви игрушку. Церковь, становясь религией (всегда «не от мира сего» – и так неизменно всякая церковь, разрывая свои рамки, выходя из каменных стен храмов на площади, – «не от мира сего», но не хочет считаться с этим, хочет подчинить мир своей мечте), неизменно разрушает государство. Само государство должно стать религией (а не религиозным), создаться усилием, духовным, многих[233]. Не знаю, возможно ли это в наших условиях. Это основа трагизма нашего положения, в этом вопросе – решение наших судеб. Не решивший его или атеист, или реставратор, т.е. в обоих случаях человек мертвый.
Противоречие с «религиозностью» для меня начинается с IV пункта. Слишком там дальше всё по-земному, как и испокон веков ведется в человеческой каннибальской истории. Читая, забываешь о религиозности, и сами собой приходят вопросы: «Из существа Е<вразийства> вытекает, что национальностям в Р<оссии>-Е<вразии> Евразийское Государство гарантирует...» – только вытекает или действительно гарантирует? Как Е<вразийство> относится к системе дуче? и проч.
Простите, дорогой Константин Александрович, может быть, Вам больно оттого, что дорогое Вам критикую. Но не ради критики делаю это, а из прямоты и честности, чтобы между нами не было недоговоренности. Хочу верить, что от меня Вам это не больно. Потому, что я не от политической слепоты (в политику не верю, партии ненавижу), а именно от того, что хотелось бы как раз от политики очистить, заставить быть не членами враждующих партий, а людьми. Тогда бы нашелся и общий язык. А пока будут партии – будет и анархия...
Обращаясь к нашим будням, скажу, что Е<вразийство> самая серьезная и полно разработанная система. Из разговоров с разными людьми в Варшаве понял, что здесь в Е<вразийство> не верят, считают каким-то кустом засохшим, давшим жизнь новым побегам (младороссам...). Не знаю. М<ожет> б<ыть>, они знают лучше моего, но, меря на свою мерку, скажу, что если уж выбирать из того, что есть, Е<вразийство> для меня симпатичней.
Да, вот еще что не совсем для меня ясно. Какую связь имеет Е<вразийство> с Федоровым?
Обо всем этом легче было бы говорить лично, не в письме. Дама, которая звонила мне по Вашей просьбе, сказала, если только я не ослышался (в редакции всегда шумно и многоголосо), что Вы приезжаете в Варшаву. Тогда мы, конечно, встретимся и переговорим всё. Найти меня легче всего в редакции – я там от 8 утра до 4.
«Наш ответ» Трубецкого пока еще задержу у себя, если Вы позволите[234]. Читали ли Вы статью Е. Вебер «Три темы» о Вашей книге (Молва № 143)[235].
–––––
Хочется закончить письмо сердечной благодарностью Вам за Вашу отзывчивость, человеческую, живую, которая так редка теперь у людей, каких-то слишком взрослых, слишком опустошенных. Я сам чувствую себя живым, настоящим, самим собою только в таких отношениях, а вне их чувствую себя лишним, сжимаюсь, вбираюсь в себя. Хочется, чтобы Вы не приняли во зло мое искреннее письмо, в котором, высказывая просто и прямо всё, что думаю, не хотел унизить того, чем живете Вы, Вашей веры. Не сердитесь на меня. От всего сердца жму Вашу руку.
Л. Гомолицкий.
25. Гомолицкий – Бему
4/XI 1933
Дорогой
Альфред Людвигович,
обращаюсь к Вам по просьбе Союза Писателей и Журналистов в Польше, секретарем которого состою, с просьбой помочь нам в одном деле. Мы повели кампанию против «советского» номера «Ведомостей Литерацких» и рассылаем в зарубежные союзы русских писателей и журн<алистов> письма с просьбой присоединиться к нашему протесту против лжи Радека и других советских авторов о рус<ской> эмигрантской литературе[236]. Адреса союза в Праге мы не знаем, а потому и решили просить Вас не отказать в любезности передать союзу наше письмо, которое я вкладываю в этот конверт вместе с письмом к Вам. Простите, что затрудняю Вас, Альфред Людвигович. Хотел бы еще приписать Вам несколько своих личных слов, но пишу в Редакции и очень тороплюсь.
Ваш Л. Гомолицкий.
На бланке Молвы.
26. Гомолицкий – Д. Кнуту
23.11.33
Дорогой Довид Миронович,
недавно послал Вам посылку через редакцию «П<оследних> Н<овостей>». Теперь пробую писать на Ваш домашний адрес. Там – в посылке: письмо, анкета Союза Писателей в Польше и мой сборник «Дом». Сейчас пишу Вам по соглашению с Евгенией Семеновной[237]. Вместе с письмом этим посылаем Вам газеты, в которых красным карандашом отмечены статьи о том, что нас сейчас волнует в Варшаве[238]. Мы обращаемся к Вам и ряду других молодых писателей эмигрантов, причисляемых Д.В. Философовым к «молодой отрасли», с просьбой прислать нам автобиографические очерки. Вы сами понимаете, как должны быть ценны и интересны такие очерки для всей эмиграции. Очерки эти будут печататься, по мере получения их, в газете, а если почему-либо авторам их окажется невозможно[239] фигурировать в «Молве» – будут использованы как материал, ни к чему их не обязывающий. Чем очерки эти будут пространнее и художественнее изложены, тем, конечно, они будут интереснее и важнее для общего дела. Собственно, это первая попытка подвести итоги молодой зарубежной литературы. И думается, что молодые авторы откликнутся на нашу просьбу. Посылаем мы не всем, а только: Вам, Терапиано, Смоленскому, Поплавскому, Варшавскому, Газданову, Фельзену, Городецкой и Мандельштаму. Выбор был сделан Евг. Сем. и не потому, чтобы этим лицам сделать предпочтение перед другими, а потому, что с ними установилась у Евг. Сем. личная связь, а делаем мы это не официально, а в личном порядке. Вас же просим не только самому откликнуться на нашу просьбу, но и привлечь других (кого Вы считаете достойным) к нашему делу.