Теперь же, за все годы зарубежья, самое близкое, самое живое и человечное слово для меня –
– Ваше.
В газете, журнале, где только случится прочесть – как близкая, дорогая встреча.
Это я и боялся написать, потому что думал, что не поверите моей искренности. А я как на исповеди говорю Вам.
Говорю не для какой-то цели. А п<отому> ч<то> казалось временами, что надо, может быть, необходимо сказать. Просто по человечеству – человек должен сказать другому о том очень хорошем чувстве, которое соединяет его с
ним...
За Ваше же письмо сердечно отзывчивое я Вам так же сердечно благодарен. Совет Ваш исполнил – Зарецкому книжку послал и получил от него уже ответ, что книжка выставлена. Послал еще ему и другие рисунки[253]. Я.Б. Полонскому[254] тоже пошлю – специально сейчас переписываю для него экземпляр. Номера газеты Полонскому послал и послал также и Вам – Вы писали, что ждете их от Д. Кнута.
Ответ на анкету Союза мы ждем. Думаем, что собранный нами материал пригодится не только для нашего случая, но и для истории. Пока на 50 запросов мы получили 20 ответов. Жалко не довести до конца. Почти не ответил никто из молодых в Париже. Если они бывают у Вас, попросите их внимательней отнестись к нашей просьбе.
Что сейчас с Кнутом? У меня всё время теперь тревога о нем. Я его люблю. Он очень близок мне. Писал ему последнее время несколько раз, но не получил ответа. Наверно плохо ему, если молчит.
Поклон Д.В. Философову я передал.
Л. Гомолицкий.
Варшава
Podwale 5, m. 3
«Ros. Komitet
Społeczny»
Автограф (почерк, напоминающий ремизовскую «каллиграфию»).
33. Гомолицкий – Кнуту
9.I.34.
Дорогой Довид Миронович,
до Варшавы дошел слух, что Вы уже написали свой автобиографический очерк для «Молвы». Почему же не посылаете?[255] И что у Вас, дорогой, что Вы так долго молчите?
Сейчас, когда пишу это, уже очень поздняя ночь. Жена больна – спит. Я же только что прочел Ваш рассказ во «Встречах»[256]. Жена прочла его до меня, сказала, что хочет написать Вам, что понятен он вполне может быть только для еврея. Но вот мне он тоже хорошо понятен. Хотя я не в счет – знаком мне еврейский быт русской провинции. Особый «еврейско-русский воздух»[257].
Получили ли мой «Дом»? И что Вы решили о нем? Послал его А.М. Ремизову. А.М. посоветывал послать экземпляры в Прагу на выставку Зарецкого и Я.Б.Полонскому. Совет исполнил. В Праге книжка удостоилась – была выставлена. Отвечая А.М., не удержался от признания – ведь А.М. мой любимейший писатель[258], единственный, перед которым у меня трепетная любовь, т.е. привязанность. И это с детства – п<отому> ч<то> рос на его книгах. Боюсь – понял ли мою искренность и что не мог не сказать ему этого (ведь у меня давно уже было чувство – если уйдет Ремизов, мне будет невозможно тяжело, что не сказал ему). Вы его знаете лично – скажите, Довид Миронович – понял? – и не принял плохо?
Кому еще из молодых послать анкету Союза Писателей и номера «Молвы»?
Кстати уже пишу Вам... Перепишу сейчас и присоединю к письму свои стихи. Если найдете их достойными Парижа (Вы как-то ничего не пишете о моих стихах – Вам, наверно, кажется всё, что я произвожу, провинциальным и... скажите и это, всё скажите – ведь я не пристрастен к своему; это всё равно, что в деле, когда говорят: «плохо делаешь – надо вот так и надо знать, чтобы делать» – только пользу приносят. Я всегда готов отказаться от себя и умею глядеть на свое со стороны глазами не «я», а «он». Будьте даже неумолимы, но только до конца откровенны... Я хочу так же, как «Дом», переписать и остальное – 4 сборника и послать их Вам). Так вот, если найдете возможными для Парижа, не откажите попробовать пристроить где-нибудь, – где – Вам виднее[259].
Вдыхая солнца золотистый прах,
они лежат, пасясь, на берегах,
богов потомки – горды, кругороги,
какими чтил их в древности феллах.
Их льется кровь на бойнях, зной дороги
их выменем натруженным пропах,
но царственны и милостивы – боги
в движениях, во взглядах и в делах –
они жуют земное пламя – травы
(земля горит зеленою травой)
пьют воздух, головы закинув, голубой, –
чтоб, претворяя в плоть дыханье славы,
нас причащать нетленного собой –
молочной жертвой, – жертвою кровавой.[260]
–––––
*
Предгрозовые электрические травы,
проводники Господних сил.
о, острия упругие, – вас черной лавой
эфир небесный раскалил.
Не травяная кровь зеленая, но искры
по вашим стеблям из корней
вверх устремляются, на остриях повиснув,
слетают в знойный дух и вей.
В мир утоляющий реки войдя, корова,
из губ медлительных точа
по капле воду, пьет из голубого
предчувствие грозы, луча.
И вот, клубится ваше знойное дыханье,
из берегов земли растет
и дышет молнией и тяжкое бряцанье
гремит с дымящихся высот.
От молний рушатся деревья, тучи, домы,
горят дела людей, слова...
Так, став огнем, став дымом туч, став громом,
колеблет мир земной трава.[261]<приписка:> Польский известный поэт Вл. Слободник хочет приобрести все Ваши три книги. Просил меня написать Вам об этом и спросить, где он может их выписать?
Собрание Владимира Хазана (Иерусалим).
34. Гомолицкий – Бему
15 января 1934 г.
Многоуважаемый
Альфред Людвигович,
Вы читаете «Молву», а потому не буду повторяться – рассказывать о предпринятой Союзом и газетой кампании против «советского» номера Вядомостей Литерацких. То, что уже нами сделано в этом направлении, Вы знаете. Разослав опросные письма писателям «академикам», мы теперь обращаемся к молодым литературным содружествам – и прежде всего к «Скиту». В это письмо я вкладываю несколько обращений Союза к писателям с просьбой вручить их тем из скитников, которых Вы считаете наиболее достойными и одаренными. Прежде всего, конечно, Головиной и Лебедеву. Если не хватит анкетных листов, то, я думаю, это не помешает тем из скитников, кто захочет принять участие в нашем деле, ответить нам и без специального к нему обращения.
Кроме того, и это уже по линии газеты, было бы очень важно получить автобиографические очерки от молодых пражских писателей (такие, как уже дали в газету Шершун, Чхеидзе и Городецкая)[262] и опять-таки прежде всего от Головиной и Лебедева. Для них я послал номера газеты с первыми автобиографиями через Вас, не зная их адреса[263].
Всецело рассчитываю, Альфред Людвигович, на Вашу поддержку и помощь. Знаю, что не откажете в этом; потому и осмелился потревожить Вас.
С уважением
Л. Гомолицкий.
Машинопись, на бланке Союза русских писателей и журналистов в Польше.
35. Гомолицкий – Ремизову
31.1.34 г.
Многоуважаемый
Алексей Михайлович,
Вы очень добры ко мне. Благодарю Вас за весточку и тургеневские сны[264]. По-новому перечел Вашу статью, а рисунки к снам видел впервые. Не устоял, чтобы не написать, а что вышло – не знаю[265]. Боюсь – не осудите ли...
Первопечатник Иван Федоров близок мне – 13 лет дышал тем же воздухом, что и он несколько веков тому назад. Жил в Остроге, где он, Федоров, в типографии князя Василия – Константина Острожского тискал первую печатную Библию (Острожскую). Для меня было жуткою страстью рыться в архиве Острожских[266] и бродить в подземельях замка... Потом привелось жить в одном из таких подземелий – поселил город, п<отому> ч<то> из квартиры выселили и деваться было некуда. Было там так: невидимые темные своды, полукруг решетчатого окна в полу – верх окна мне по пояс. И всего света в комнате что это окно. Со стен текла мутная влага. Ложишься в постель – точно одеяло, подушки только что отжали. Но еще глубже и дальше в камне – в замурованной нише двери я устроил себе келейку. Была такая маленькая, что нагревалась – раскалялась от керосиновой лампы. Выбелил, смастерил сам стол – и там в каменной тишине работал...
Когда вспоминаю о том времени, думаю – вот теперь в Варшаве, хотя, казалось бы, в условиях лучших, а всё равно сидишь духовно в таком же камне. Нет света, нет на ком смерить себя. Пусто здесь очень. А чтобы услышать совет издалека, надо издать, издать же недоступно. Рукописное же (как мой «Дом»), наверно, не считают за книгу. Вот хотя бы «Послед