[462]. Сам по себе Ладинский – как человек – мил, душевен, но проходит мимо, ничего от себя не оставляя. Андреева буду ждать[463], но только бы он появился в день, когда я свободен – понедельник или среду, а то мы с ним не свидимся. Еще можно в пятницу, но для этого я должен заранее знать, где и в котором часу. В остальные дни меня можно застать только дома (Leszno 48/18) после 8 ч. вечера. Я теперь подрабатываю случайной поденной работой и в редакции бываю лишь два дня в неделю. Клингер недавно у меня гостил. Житейски он совсем еще ребенок. Но начитан и одарен. Если собираетесь о нас написать, то подождите лучше выхода третьего выпуска «Свящ<енной> Лиры»: А. Кондратьев «Вертоград небесный», кот<орый> выйдет еще в этом году. Есть у меня великий соблазн издать так же брошюркой «С<вященной> Л<иры>» выдержки из Ваших писем о литературе – касающееся лит<ерату>ры эмигрантской. Не знаю только, как Вы посмотрите на это?
Жена просит передать Вам поклон.
Искренне Ваш Л. Гомолицкий.
Помните, в Варшаве в Таверне Поэтов был Сергей Жарин. Кто он? откуда? и что Вы думаете о его стихах?[464]
И еще – у Вас есть тетрадь стихов Иваска. Вы писали когда-то, что он Вам прислал стихи. Если она еще у Вас, не составило бы для Вас трудности прислать мне ее на время. Просмотрев, я отошлю в сохранности обратно Вам.
Поклон Эмилии Кирилловне и всем скитникам, которые знают меня.
Л.Г.
На бланке Меча.
101. Гомолицкий – Бему
2 авг<уста> 37
Дорогой Альфред Людвигович,
я отсутствовал десять дней – был на Волыни у родителей и Кондратьева[465] и лишь теперь, вернувшись, нашел Ваше письмо. Статьи из него без меня были вынуты Вл. Вл.-м (он всегда это делает в мое отсутствие, зная, что в Вашем письме может быть материал), но поместить статью о Х<одасевиче> ему пока что-то помешало (пойдет в номере от 7-го)[466]; а о Еленеве пошла лишь во вчерашнем Мече[467]. Теперь получена и Ваша открытка. Ладинскому сейчас отправил номер[468] (хотя его теперь в Париже, наверно, нет), а Х<одасеви>чу прослежу, чтобы послали. Все полученные Вами гонорары внес в Ваш личный счет.
Спасибо Вам, что ободряете меня – всегда это делаете, когда появляются мои писания о скитниках. Не знаю, так ли хорошо сделал, что напечатал эту похоронную статью[469]. Всегдашнее мое оправдание, – что пишу всегда искренне, иногда и сгоряча. Очень понравилась мне Ваша пародия на «Может быть». О Ладинском –: да, он вообще какой-то равнодушный, точно жизнь его прибила навсегда. Но он очень мил и обходителен. Работать же с ним невозможно. Стихи свои в последнем сборнике он испортил – посокращал и изменил (слишком залежались) –: одним словом, перемудрил; и цельности всё равно не получилось. Когда он был в Варшаве в 35 г., у него был с собою в рукописи готовый сборничек – гораздо цельнее и интереснее. Теперь он замышляет полуэкзотические свои стихи о пароходах, поездах со «счастливыми машинистами», о кругосветных путешествиях – собрать в сборник «Пять чувств». Боюсь, что он всё больше отклоняется от настоящего пути. А ведь первые два сборника были весьма знаменательны.
С Иваском я уже списался и имею некоторые его стихи. Он почему-то увял и умолк. По-видимому, личные дела его неважны.
Охотно передам Вам всё свое маленькое собрание сборников неизвестных авторов. Только сейчас я один в Варшаве (жена у родителей) и бездомен. Вещи мои упакованные стоят на прежней квартире. Когда же снова устроюсь на зиму, пришлю вам список того, что имею и могу Вам передать.
Да, Ирина О. в редакции проездом была[470] и познакомилась с Таней Р.[471] Они даже, кажется, провели вместе день и остались друг другом очень довольны.
Очень беспокоит меня состояние Вашего здоровья. Если будете иметь возможность, сообщите хоть открыткой, как себя чувствуете.
У Кондратьева я был с Клингером. Получилось нечто вроде съезда Свящ<енной> Лиры. Нашли у К<ондратьева> много интересных стихов. У него особенность – одним словом сделать какой-ниб<удь> «мифологический» сюжет – жутким, почти патологическим. Клингер много пишет и быстро мужает. У него большая склонность к акмеизму (впрочем, К<ондратье>в уверен, что никакого акмеизма не существует и всё это Городецким выдумано), но он весь в мире символистической метафизики. Достаточно его философии потерпеть крушение, и он начнет писать по-парижски (не обязательно в дурном смысле, конечно). К сентябрю, наверно, выпустим общий сборничек.
Жена Вам кланяется с Волыни (а там хорошо, как в раю; в этом году и урожай хороший, и это чувствуется – земля довольна и отдыхает). Не могу удержаться от того, чтобы не послать Вам стихи на эту тему моей жены, которые (наверно, потому, что я – муж) мне очень нравятся. Судите сами:
Белые травы изгнанья
Космы смешали с золой.
Древа седые познанья
Смотрят мучительно в зной.
В пыли дорожной согретой
Белые стынут следы.
Шествуя в тучное лето,
Шли здесь стадами сады –
Вились хоругвями тучи,
Пели цветенье и гром.
Нынче же яблок падучих
Слышится шаг под окном.
–––
Жатвы и зноя набеги...
Луны в ночной пустоте...
Мимо провозят телеги
Осень, на плоском хребте.
Окна открыты, как встаре,
В лиственных дебрей страну.
Мухи берут на гитаре
В танце тревожном струну.
–––
Искренне, сердечно Ваш
Л. Гомолицкий.
Вл. Вл. просит передать Вам привет.
102. Гомолицкий – Бему
29.9. 1937
Дорогой Альфред Людвигович.
наконец нашлась такая минутка (правда, ночная), что могу ответить Вам. Отвечать же мне Вам – радость, равно как и от Вас письма получать. Огорчает и тревожит меня лишь то, что пишете о своем здоровье. На прошлой неделе послал Вам только вышедшие книжечки антологии[472] и Свящ<енной> Лиры, которые много отняли времени у меня и немало стоили забот. О Свящ<енной> Лире мы с Клингером с нетерпением ждем услышать Ваше мнение. Он неожиданно приехал к нам из Познани в это воскресенье и пробыл 3 дня. На этот раз приняли мы его хуже обычного: живем теперь в одной тесной комнатке, и тут как раз неделю тому назад взяли у нас кровать (была не наша – знакомых); купить было не на что новую, и спали мы всё это время на полу. Пришлось и гостя так уложить. Он, впрочем, имеет хороший сон и ему всё равно где спать, лишь бы лечь можно было. Насчет Свящ<енной> Лиры разные планы – хотелось бы выпустить и Иваска и Ваши «Письма», но пока нет денег. Выпуски меньше стоят 50 зл., а больше (как последний) – 80 зл.[473] Всё же подготовляю материал. Хочется очень, чтобы Свящ<енная> Лира оправдала свою зарубежность и вышла из границ Польши. Предложил теперь Чегринцевой работать с нами, но пока не получил от нее ответа. Если бы Вы поддержали нас своим мнением – судить о Св<ященной> Л<ире> по трем выпускам уже можно. А еще – мечты, осуществимые ли! – если бы найти нам мецената. Ведь по существу-то всё это таких пустяков стоит. Не знаю, дорога ли печать в Праге? Мне теперь даже пришла мысль предложить Вам печатать сборник Скита здесь, под моим присмотром. Не дешевле будет? По моим подсчетам сборник в 20 стр. (как напр. первый) обошелся бы здесь около 60-70 зл. (200 экз.), а такой, как Чегринцевой – злотых сто[474]. М<ожет> б<ыть>, и новый сборник Головиной Вам выгоднее было бы печатать здесь? И хорошо, хорошо было бы издать сборник стихов старых скитников, собрав стихи из Воли России и Эйснера, и Лебедева, и Рафальского, и – других. Предварительную подписку на стихи одного автора тут у нас очень трудно устроить. Другое дело было с антологией, на которую собирали сами же ее участники, и сами давали. Очень было бы интересно, если бы Вы написали что-ниб<удь> по ее поводу (антологии нашей), и вспомнить Тавэрну тоже очень интересно. Тем более, что здесь у нас никто о ней не напишет – все участники, и неудобно самим писать.
Присланный Вами материал передал сразу же Бранду, а просьбы Ваши передаю с опозданием (не сердитесь за это) – вот носил при себе письмо Ваше и сам крутился в водовороте, и Бранд что-то теперь больше занят, до сих пор не удавалось ему сказать. Скоро, свалив залежи работ разных, разберусь в своем архиве и пошлю сборники стихов для Вашей коллекции.
Жена просит передать привет.
Сердечно Ваш
Л. Гомолицкий.