Сочинения русского периода. Стихи. Переводы. Переписка. Том 2 — страница 45 из 50

<антской> поэмы, «героической» темы (преодоления бытия сознанием), дидактичности в Сотом вечности. Кроме того у меня всё время был страх пустоты – на «большом полотне» площади увеличенной миниатюры приходилось заполнять узором (интересно – у палешан совсем точно то же) – отсюда неизбежны стали речевые украшения, которые для меня сродственнее всего разрешились накоплением архаизмов. И вот меня ударила мысль – да ведь ближе же всего, счастливее всего – автобиографический роман. «Лирика» оправдана Я, мелочи узора – потоком движения романа = жизни, всё принимающего от художественного монтажа, толпы лиц, сплетения событий, соединения различнейших мыслей и до соединения различнейших жанров: сатиры, повествования, размышления, бытописания, истории, героики – чего хотите. И этим я увлекся, решив не прятать, обнажить такого построения схему. Отсюда в 3-й главе, как бы лишь намеченной, главки, давая намеки на продолжающееся действие, разрешают в отдельности каждая свою задачу жанра. Сам же бытовой сюжет умышленно хотелось затушевать, чтобы выделить поверхностную поточность «романа» – он прозрачно угадывается в глубине, под этою рябью. Что ж, всё ведь ясно – герой книжно-фантастический (тут еще не хватает главы с описанием среды друзей, ставящей всё на свое место в хронологии общерусской), вступающий в искус жизни, но сохраняющий (дописываемый сейчас конец) всё же подсознательно благость своей юности (последнюю главу первой редакции я выкинул, заменив новым резюмирующим концом). В бытовой части – революционное время и наше эмигрантское безбытие, в исторической – мальчики моей юности, лит<ературный> кружок наш «Домик в Коломне», Варшава. Неужели это всё настолько зашифровано, что остается вне сознания читателя!? Если бы я мог Вас затруднить такой работой, я очень просил бы Вас – пройтись пером по четырем главам романа, отметив пустоты и неточности, приняв мой план общий – не знаю, отвечает ли Вам он. Для меня это были бы ценнейшие указания. Самому мне кажется, что достиг геркулесовых столбов «понятности». Но самому мало что видно. Когда допишу недостающие части – вышлю их Вам. (Вопросы еще: возможно ли существование рядом двух вариантов первой главы (так и оставив их подзаголовки)? Не надо ли предисловием объяснить план и замысел работы (я боюсь предисловий)? Нужно ли расширить примечания (напр., объясняя главу «Домик в Коломне»)? У меня всегда страх примечаний.)

 Ответа Вашего буду ждать с нетерпением. От него зависит моя работа.

–––

 Гессен младший мне казался мальчиком глубоким. Он только странный. Странности его я объясняю отчасти его воспитанием, отчасти любовью к необычности, в возрасте его – обычной. В нашем быте, среднем между богемным и взрослым – для него (Гессена) было слишком много взрослости, для нас же он (Гессен) был слишком богемным: отсюда: несостоявшийся роман.

 Книжки я обязательно разыщу и пошлю через редакцию.

 Не могу скрывать от Вас, что Николаев – это я. Написав о Достоевском, я колебался подписать ее своей фамилией, чтобы не связывать Вас в Ваших высказываниях в газете обо мне, чтобы не получалось со стороны картины «дружественных» рецензий[494]. Подписи этой моей никто не знает, а я для разнообразия имен в газете часто к ней прибегаю. Николаев (сын) – так мечтал называться Толстой, уйдя из дома.

 Мы с женой искренне желаем Вам отдохнуть и набраться сил в Карловарах.

Сердечно Ваш

           Л. Гомолицкий.

114. Гомолицкий – Бему

                                                                           20-30.8.38

  Дорогой Альфред Людвигович,

 не знаю, как благодарить Вас за подробное большое письмо, что столько отдали времени своего отдыха – мне. Но Вы не знаете до конца, как мне оно насущно сейчас и как я Вам благодарен. Мне всё кажется, что в нашей маленькой литературной компании Вам не совсем безразлично, что и как пишу я, и это дает мне смелости занимать Ваше внимание. Мне бы не хотелось даром продать своей поэмы, и я готов работать над ней в поте чела своего, сколько требуется на то лет. Я внимательно прочел Ваши указания и воспользовался ими, поскольку сумел, да и продумал снова весь план поэмы, который лишь теперь окончательно встал передо мною. Не хочу ничего предрешать. Хочу, чтобы Вы сами увидели всё в окончательном виде. Но когда это будет! Пока и понять ничего в разрозненных частях нельзя. С тех пор, что я послал Вам поэму в первоначальном виде, она сильно разрослась и будет расти – будет, только едва ли рост этот будет быстрым, п<отому> ч<то> началась страдная пора рабочая – до ноября, а там кончится работа и пойдут заботы, где заработать. Но как-то выживем.

 Был у меня проездом Клингер (едет на отдых на Волынь). У него новые хорошие стихи, да и сам он возмужал сильно. Думаем о новых выпусках С<вященной> Л<иры>. Он – свой текст[495], я – главу с Домиком в Коломне (переработанную)[496].

 Возвращаясь к Вашему письму: я не согласен, что нельзя со стороны участвовать в процессе писания. Очень можно. Со стороны всё всегда лучше видно и сторонний взгляд хорошо отрезвляет от опасных увлечений.

 Показал В.В. Бранду конец Вашего письма, где пишется о статьях в Мече о Чехословакии. Бранд недоумевает – в чем тут опасность. Хорошо было бы, если бы Вы ему подробно объяснили, в чем.

                                   Сердечно Ваш Л. Гомолицкий.

Вл. Вл. передает Вам привет и посылает польские марки. Письмо задерживал – хотел послать вам новые варианты поэмы, но всё равно – всё еще слишком сыро. Поклон Эм. К. Чегринцевой.

115. Гомолицкий – А.П. Дехтяреву

18 декабря 1938 г. Варшава

 Вот я и не знаю, как начать письмо. Может быть, это вредный обычай, начинать обязательно письмо с обращения. Через такие препятствия бывает очень трудно переступить. Но другого выхода нет – переступим.

 Меня очень тронуло Ваше письмо. Позвольте сердечно поблагодарить Вас за живой отклик. Часто мне кажется, что пишешь напрасно, в пустоту. Машина идет холостым ходом, ремни колес не задевают.

 Это оченя тяжелое сознание – ОКРУЖАЮЩЕЙ ПУСТОТЫ. И каждый отклик приносит облегчение. Все-таки человек не один.

 В статье о Поплавском[497], мне кажется, я был близок к точной формулировке мысли, давно меня зажигающей, ставшей с некоего времени мне ясной:

 ДЛЯ РЕЛИГИОЗНОГО ОПЫТА НЕОБХОДИМ ДАР, КАК ДЛЯ ВСЯКОГО ДЕЛА.

 В аскетизме, в мистике ничего не сделаешь одним поденщицким упрямством. Но гений и здесь идет своей дорогой. Всякое творчество – и мистическое тоже – избегает трафарета, шаблона. Вот почему мистически одержимые натуры пытаются верить по-своему, боятся церковных наставников, а то и самой Церкви. Но такой опыт опасен и почти невозможен. Надо быть святым от рождения (чего не бывает), чтобы избежать в нем всех опасностей и соблазнов. Между тем все-таки наставников, понимающих это, тоже одержимых – едва ли есть много. Я, по крайней мере, их не встречал, не встречал и Поплавский. Дело у Поплавского еще осложнилось и тем, что он был поэт, поэт настоящий, очень талантливый, очень культурный. Творческий опыт – тем более (непон<ятное> слово)[498] его и толкал на самостоятельную дорогу в жизнь труда...

 В творчестве необходим личный опыт, еретический, отважный и опасный. Он очень легко вяжется с (неясно)2 с еретическим или бунтарским опытом (неясно)[499]. Но и тот и другой не ведут к спасению. Отдавшегося ждет гибель – либо духовная, либо физическая. Он попадает во власть демонов. Недаром Блок узнавал свой опыт, читая авву Евагрия в Добротолюбии. Только Евагрий боролся с демонами и учил других, как бороться, Блоку же бороться было нечем, он был безоружен, он даже не видел необходимости борьбы. В своей статье о символизме Блок писал о демонах-двойниках, оборотнях мира. Вся установившаяся сейчас у нас поэзия – это мир оборотней, двойников – иносказательным образом. В СТИХАХ ЖИВУТ ДЕМОНЫ.

 ОПЫТ СОВРЕМЕННОГО ПОЭТА – ОПЫТ ДЕМОНИЧЕСКИЙ. Не знаю, сталкивались ли Вы с современной поэзией и чувствовали ли это – потому так задерживаюсь на ней. В такой настойчивости, одержимости невозможен правильный духовный путь. Но выхода для Поплавского не было. Он должен был отказаться от стихов (чего (не ясно)2 хотя понимал, что отказаться надо). (не ясно)...2 Из духовных переживаний можно извлекать опасные наслаждения. Поплавский злоупотреблял этим. Вы верьте, что гибель для него была неизбежной. Думаю, что выхода тут – вообще нет, как из многого в нашем неблагополучном мире. А м<ожет> б<ыть> и лучше, что нет выхода – есть по крайней мере ...отная2 тоска по совершенству и спасению. Впрочем, вспомним старое утешение – ко спасению все соблазны. Но для слабого человека это далеко не так.

 Простите за сумбурное письмо. Я теперь так занят, что работаю без передышки даже и ночью; не высыпаюсь, устаю. Поплавского у меня есть лишь «Дневник», остальными книгами пользовался из чужих рук. Дневник посылаю с этим письмом. Мне крайне интересно, какое он произведет на Вас впечатление и какие Вы сделаете, прочитав его, выводы. Напишите, буду ждать с нетерпением письма.

 Я часто от своей матери слышал фамилию, которую Вы носили в миру.

Сердечно Ваш

        Лев Гомолицкий.*

* Сотрудник газеты «Меч». Варшава.

Копия А.П. Дехтярева. Рукописный отдел Библиотеки Академии Наук Литвы. F. 93-230, стр. 64-66. Опубл.: http://www.russiansources.lt/archive/Gomol/Gomol_17.html. Подготовка текста – Павел Лавринец, 2002.

Александр Петрович Дехтярев (1889-1959) – детский писатель, поэт, журналист, деятель школьного просвящения. Литературную деятельнос