Поднявшись наконец, она ушла в избу и остановилась у косяка, привыкая к полумраку. Это была бы вполне обычная изба лесной волхвы: с многочисленными горшками и горшочками на полках, с пучками трав, подвешенных к матице, с полотняными мешочками высушенных кореньев, наполнявших избу особых пряным запахом. Необычной ее делали вещи, которых в лесу не водится: две серебряные чаши с позолотой, украшенные самоцветными камнями, явно греческой работы, шелковые покрывала на укладках. На простом непокрытом столе лежали снизки стеклянных бус – разнообразных ярких цветов, с полосочками и глазками, хрустальные бусины, будто льдинки, сердоликовые, будто застывший мед.
– Ну, чего там, вкусненького чего-нибудь принесли? – раздался голос из глубины.
– А вот поди-ка в клеть снеси, заодно и посмотришь. – Лютава усмехнулась. – Я, что ли, буду тебе мешки таскать?
– Сами бы занесли, чего ты их так отпустила?
– Боюсь, портки намочат, если им велеть подойти. Для них ведь здесь – Тот Свет.
– Мы же заходим!
– Вы – другое дело.
– Это точно! Такого, как я, и за морями нету!
Говоривший наконец поднялся с лавки, где с удобством лежал на постели из овчин, несмотря на позднее утро, и сел, свесив ноги. Это был парень лет двадцати, рослый, коренастый, плечистый, крепкий и очень сильный. Красавцем его никто не назвал бы: черты лица у него были довольно грубые, густые черные брови он унаследовал от отца, наполовину хазарина, но глаза у него были светлые, как у матери. Темная бородка делала его старше на вид. И тем не менее сразу было видно, что человек этот нрава легкого, веселого и дружелюбного. Будь он иным, Радомер Красовитович не вынес бы своей доли – быть родным сыном земной богини Марены.
Это была очень странная семья, и почти никогда она не жила, как живут все люди. Двадцать лет назад молодой смолянский князь Зимобор заключил уговор с Лютомером, сыном Вершислава угренского, по которому угрянам предписывалось поставить крепость в устье своей реки и держать оборону от вятичей, идущих с Оки. В городке князь Зимобор посадил своего воеводу Красовита, который при этом женился на Лютаве, сестре Лютомера. Таким образом этим краям был обеспечен покой: угрянский и смолянский князья не спорили между собой, угряне признавали, как и ранее, смолян старшими над собой, входя вместе с ними в союз большого племени кривичей, и благодаря их поддержке отражали посягательства вятичских князей, живших восточнее. Красовит сам собирал дань с прилежащих земель и зимой отсылал в Смолянск, на верхний Днепр.
Но в жены ему досталась не простая женщина, и никогда она не вела жизнь простой женщины, пусть и воеводши. Земное воплощение Марены, Лютава проводила в Крас-городке только зимнюю половину года, когда Марена владеет миром, а в Медвежий день, когда Лютая Волчица уступает место Ладе, удалялась в лесную избушку и жила там до снега, до Мариного дня. Воевода Красовит, в свою очередь, зимой почти не бывал дома, то разъезжая по своим владениям, то отправляясь на Днепр к князю, и получалось, что муж и жена виделись не так уж часто. Зимой, во время отсутствия мужа, волхва-воеводша брала на себя управление городком и землями и решала все дела ничуть не хуже мужчины. Да и кто посмел бы с ней спорить, если недобрый взгляд ее поселял в душе тоску, от которой тянуло повеситься на первой осине; вызвавший ее неудовольствие начинал сохнуть, чахнуть, сходить с ума. Сама по себе Лютава не была ни злой женщиной, ни угрюмой, отличалась нравом ровным, доброжелательным, немного насмешливым; но она обладала способностью в любое время призвать в себя Кощную Владычицу и бросить ее взгляд, убивающий живое.
Сын Лютавы, Радомер, внешностью пошел в отца, но нравом был открыт и весел, не в пример мрачноватому и неразговорчивому Красовиту. Дома его тоже почти не видели: едва войдя в возраст и получив меч, как положено отроку такого происхождения, он зимой жил в лесу с «волчьей стаей», а летом отправлялся с товарищами в дальние походы, обычно на Восток, на Оку, доходил даже до Юл-реки. Нередко он привозил добычу, пленных, и уже к восемнадцати годам славился по всем окрестным землям, от Оки до Дивны-реки. Самые лучшие ткани, украшения, чаши и прочее, что удавалось раздобыть у торговцев, он преподносил матери и сестре, и о каждом таком подарке долго рассказывали были и небылицы во всех окрестных волостях.
Единственным из семьи, кто постоянно жил на воеводском дворе в Крас-городке, была дочь Лютавы, Унелада. Летом они с отцом оставались дома вдвоем, и Унелада лет с тринадцати исполняла обязанности хозяйки дома – постоянные отлучки матери заставили ее рано повзрослеть. Жены своей воевода не понимал, немного опасался, да и видел нечасто; дочь, веселая, как ее брат, ласковая и приветливая девушка, составляла главную радость его жизни. Но теперь ей уже сровнялось семнадцать лет, и воевода Красовит вздыхал тайком, понимая, что скоро любимая дочь, его отрада и утешение, уедет из дому навсегда в края далекие и неведомые. Ведь чем знатнее невеста, тем дальше ее увезут, а Унелада знатностью не уступила бы ни одной княжьей дочери среди словенских языков.
***
В первые дни листопада воевода и его дочь, как обычно, были дома вдвоем. Крас-городок, как его назвали по имени самого воеводы, был поначалу не велик и занимал мыс над Угрой. Здесь стоял воеводский двор – большая жилая изба, просторные вместительные клети для собранной дани, внутри которых были устроены зерновые ямы, а вдоль стен стояли большие лари, бочки и бочонки с разными припасами. Город окружала идущая поверх вала стена из продольно уложенных бревен, скрепленных стояками. С внутренней стороны стены шел боевой ход, а под ним были устроены клети, в которых проживала воеводская дружина, конюшни, хлевы, кладовые, мастерские. Самые заслуженные и богатые из дружины имели свои избы, семьи и хозяйство. Некоторых умелых мастеров Радомер привозил из походов, и теперь воевода мог похвалиться таким оружием и прочей утварью, какую не у всякого князя найдешь. Имелась тут и длинная изба-обчина, куда к воеводе по велик-дням собирались на пир окрестные старейшины, а во время наездов располагалась дружина князя Зимобора. Все постройки стояли по кругу.
В окрестных весях уже мяли лен, и Унелада ждала, что скоро ей понесут со всех сторон повесма вычесанного волокна, который она потом с матерью и челядинками почти всю зиму будет прясть. Девушки ближайших родов часто приходили к ней на павечерницы, чтобы вместе рукодельничать, петь, играть разные игры, слушать басни, которых Унелада от своей матери знала несчетное множество. Чтобы не жить среди девичьего щебета, воевода еще пять лет назад поставил отдельную беседу – избу с печью, длинными лавками и идолом Макоши в красном углу. Самой Лютавы девушки боялись, да она и редко показывалась на девичьих посиделках. Зато молодые воеводские кмети, пока оставались дома, павечерниц почти не пропускали, и даже, бывало, кто-то по зиме просил у воеводы позволения жениться, если мог найти средства для выкупа за девушку и на обзаведенье (ибо женившихся воевода уже не кормил, они жили своими хлебами). Благодаря этому население городка за двадцать лет увеличилось, избы выползли за пределы стены.
Больше всего народу в Крас-городке собиралось весной и осенью, в перерывах между зимними и летними походами. Дружину, которую в городке и округе называли старшей, возглавлялась самим Красовитом и состояла по большей части из зрелых мужчин, многие из которых давно обзавелись семьями и хозяйством. Младшую дружину водил Радомер: в нее набирали его ровесников, выкупая или даром забирая из бедных окрестных родов, иной раз принимали молоденьких пленников. Эти в городке почти не жили, летом бывая в походах, а зимой проживая в лесу.
– Говорят, батюшка, Радом вернулся! – сказала однажды Унелада отцу. Она только что вернулась из ближней веси, куда ходила чесать лен – не все же дома сидеть. – Вейкины девки говорят, в лесу кого-то из его отроков встречали.
– Чего же домой не идет? – Воевода нахмурился.
– Видать, у матушки, как всегда, пристал. Пока с ней не наговорится, к нам не пожалует. – Унелада с насмешливым осуждением поджала губы. – Видать, такая худая добыча, что нам на глаза показаться стыдно!
– Не побили хоть их? – хмыкнул воевода.
– Не знаю.
– А и побили – мать с того света достанет, – проворчал Красовит.
Он был недоволен, что сын, вернувшись после долгого отсутствия в родные края, не спешил поклониться отцу, а застрял в лесу у матери.
Скрипнула дверь сеней, раздался топот, отворилась вторая дверь, в избу просунулась голова Уклейки – молодой бабы, жены одного из старших кметей.
– Едут! – поспешно крикнула она, будто за спиной что-то горело. – Едут, батюшка-воевода!
– О! – Унелада встрепенулась. – Я же говорила! Предупредил бы хоть, у нас ни баня, ни еды не готова!
Но, несмотря на попытку изобразить строгую хозяйку, она просияла, даже немного покраснела от радости. Унелада всегда скучала по своему веселому брату и жалела, что он проводит дома так мало времени. Хорошо тем, кто живет всем родом на одном месте, человек по сорок сразу кровной родни! А их вся родня была далеко – отцовская в землях смолян, материнская на Угре и Оке – а здесь семья из четырех человек и составляла весь род. Унелада часто жалела, что боги не послали родителям семерых сыновей – женились бы, детушек завели, и тогда Красовитовичи могли бы населить целый городок, как нередко у людей бывает. А тут всего один брат, и того с собаками не сыщешь! «Хоть бы ты женился, что ли! – часто упрекала она Радома. – Вырос лоб здоровый! Мне бы с невесткой вдвоем веселее было, детушки бы пошли, я бы их нянчила».
На ходу призывая челядь и отдавая распоряжения, Унелада кинулась из избы наружу и уже готова была бежать за ворота, чтобы поскорее встретить брата, как посреди площади ее перехватил Коротай, один из отцовских кметей.
– Куда разлетелась? Домой ступай! – Поймав девушку на бегу, Коротай развернул ее обратно лицом к воеводской избе. – Люди едут неведомые, у себя обожди, пока разберемся.