– А Младинка что говорит?
– Что отговорить сестру от побега хотела.
– Так говорили ей вилы, что хотят голову человечью?
– Да я не знаю, отец, уж прости! – скорее возмущенно, чем покаянно ответила бабка. – Мне вилы ничего не говорили! Вот она стоит, сам у нее и спроси!
Теперь даже те, кто смотрел на других, уставились на Младину. Она опустила веки, стараясь собраться с мыслями. Ее трясло, и казалось, душу сейчас вытряхнет из тела, чтобы она могла отправиться в свободный полет. Вот только куда?
– Я… – едва слышно выдохнула она. – Я сказала сестре, чтобы она вернулась домой, потому что не проживет женой Травеня и года. Я знала, что вилы разгневались на него и будут мстить, пока не возьмут кровью за кровь своих. Травень виноват, что весной вы, отцы наши, с Леденичами едва не рассорились. Это он срубил четыре межевые березы, вот они и не ведали, что угодья заняты.
– Врешь, девка! – крикнул Добрила, пристукнув в возмущении посохом об пол. – Откуда тебе знать?
Порубка межевых берез – очень серьезное преступление, одно из тех, на которые подают жалобы князьям. Он и сам не знал, грустить или радоваться, что внука больше нет в живых и его нельзя спросить. Ведь… что бы он ответил? Если виноват, то на род ляжет долгий позор.
Младина сглотнула. На глаза выступали слезы от отчаяния: она не могла допустить, чтобы ее посчитали лгуньей и тем возвели напраслину на всех Заломичей, но не имела сил выговорить, что… ей сказали об этом… сами вилы и духи погубленных межевых берез. А сослаться на Угляну: пошлют за ней, спросят… и выяснится, что волхвита такого ей не говорила.
– Это Угляна тебе сказала? – спросил Лежень.
– Что же она молчала, когда и мы, и Леденичи допытывались, кто знаки срубил? – воскликнул Радота. – Угляна эта…
– Вам не сказала, а ей сказала! – не выдержала Лебедица, всплеснув широкими натруженными ладонями. – Потому и сказала! Ты будто не знаешь, дед!
Бебреница скривилась и прижала обе руки ко рту, словно удерживая крик. В последние месяцы ей пришлось вспомнить о том, о чем она совсем забыла за шестнадцать лет…
– Хоть ты меня и не спрашиваешь, а я скажу, дед! – пылая решимостью, продолжала Лебедица и шагнула вперед, заслоняя широким телом невесток и внучек. – Если так все оставить, то и Леденичи наших девок не возьмут! Побоятся, что и к ним горе-злосчастье придет, как к этим пришло! – Она кивнула на Будиловичей. – А я моих девок в обиду не дам, коли не виноватые они. Не дадим наш род ославить, доброй славы предков лишить! Я и тогда не хотела, чтобы ее брали! Знали ведь все, что Углянка – порченая, что от нее добра роду не будет! И деверь Хотила знал, потому и ушел с ней от родительского гнезда подальше! И дети его знали, потому и отправили ее в лес, как Хотила помер! Там бы ей и жить с детьми ее, ежели добрым людям от них один вред! Да вы пожалели, ради Хотилиной памяти взяли ее! Все-таки своя кровь, свой корень! А оно вон как выплыло! И уж коли теперь нашим девкам всем злая слава грозит, я сама вот перед чурами скажу: не наша она, Младинка! Она – Углянина дочка, а мы ее вырастили только. Оттого и Углянка ей, родной крови, не как нам доверяется, оттого и вилы с ней говорят. Она – волхвита, навями да игрецами до рождения отмеченная, так что пусть…
Она повернулась к самой Младине, стоявшей будто пораженная молнией, и закончила уже не так резко:
– Ворочайся, девка, к родной матери своей. Твоей вины нет, что тебе порченая кровь досталась, но и нашу кровь мы портить не дадим. Вот так я скажу, а ты, дед, как хочешь сам решай! – с вызовом добавила она, обращаясь к Леженю.
Как будто после сказанного он еще мог решить как-то иначе, оставить все как было…
Младина села на край лавки, хотя старшие женщины стояли. Но никто не посчитал это невежливым: по ее белому как полотно лицу и остановившемуся взгляду все понимали, что девку просто не держат ноги. А Младина и не видела десятков устремленных на нее глаз: перед ней носились огненные пятна во тьме, в ушах шумело, дышать было так тяжело, будто на груди стояла вся Овсенева гора. Внутри нее стена жаркого огня упиралась в стену белесого льда. Она наконец получила ответы на все мучившие ее вопросы – и убедилась, что правильно боялась этих ответов! Она стремительно летела вниз, в черную пропасть, в подземные владения Кощной Невесты. Она – не дочь своих родителей, Путима и Беберницы! Она – дочь Угляны и…
– Деверь Хотила аж за полгода до того помер, жениных родин не дождался, – рассказывала где-то далеко, за тридевять земель от нее, бабка Лебедица не столь потрясенным, но все же удивленным Будиловичам, а заодно раскрывшей рот Веснавке, которая, как и все младшее поколение, знала об этом деле не больше самой Младины. – Как она родилась, отца уж полгода в живых не было. А Углянка что – одна в лесу, да с младенцем! Боялась, не выходит. Ее тогда нави да игрецы мучили, бывало, по три дня лежмя лежала, себя не помнила – где уж ей младенца выкармливать да выхаживать! Вот она и принесла нам. Возьмите, говорит, все-таки ваша кровь. Мы и взяли. Пусть, думаем, живет, все-таки Хотилы дочка, старейшины нашего прежнего.
Младина опустила веки, но мир стремительно поехал по кругу, и она поскорее открыла глаза, пока не рухнула с лавки. Хотила… Хотила – ее отец. Тот, кого она никогда не видела, но немало о нем слышала и считала старшим братом своего деда Леженя. А Путим, которого она считала отцом, выходит, ей двоюродный брат… Она с ним одного поколения, хоть и моложе на четверть века.
Она робко подняла глаза на отца… на Путима. По укоренившейся с детства привычке она еще надеялась, что батя, как всегда, поможет горю. Путим смотрел на нее с горестным сочувствием и любовью – для него ведь все это не было новостью, – но молчал. Даже слегка пожал плечами: дескать, куда от правды деваться?
И вдруг Младина ощутила облегчение. Она сбросила давно ее угнетавший груз сомнений и недоумения, самое страшное осталось позади. Теперь она знает, почему вилы удостоили ее своего доверия, а мертвые показываются на глаза. Ее мать – волхвита. И сколько бы она ни пыталась жить обычной человеческой жизнью, Навь не выпустит того, кто помечен ею от рождения. Даже сама Угляна, давшая ей пояс и поневу, обещавшая замужество и обычную жизнь, не могла на самом деле изменить судьбу своей дочери… Но если раньше она себя чувствовала как человек, которого неумолимое течение реки уносит от родного берега в неизвестность, то теперь из тумана выступил другой берег. Среди серой мглы появилась тропинка, которая вела между сумрачных деревьев к замшелому тыну с коровьими черепами на кольях. К лесной избушке Угляны…
А свою судьбу надо принимать. Отнимая одно, она дает другое. Если бороться с ее волей и тянуться за тем, что она от тебя отстраняет, ты и цели не достигнешь, и потеряешь те дары, которые она готова тебе вручить взамен отнятого.
– Так значит, я… пойду? – Младина встала на неверные ноги и покачнулась. Ясно было, что здесь ей больше делать нечего. – Пойду я… да?
Сейчас ей хотелось спрятаться от всех и попытаться как-то сложить в кучу обломки разбитого мира. Осознать заново, кто она есть такая.
– Ступай, – со вздохом позволила ей за всех Лебедица. – Да кланяйся ей там. Скажи, мы ее уважаем и зла не желаем, но коли так вышло, держать тебя в роду не можем больше. Да мы свое слово сдержали, выкормили тебя, вырастили, чему смогли, научили. Теперь пусть она дальше тебя учит ремеслу своему… Ты уже взрослая, помощница ей будешь.
«И наследница!» – мысленно закончила Младина.
Все, что было раньше, отодвинулось вдруг так далеко, что она уже и не могла разглядеть свою прошлую, привычную жизнь. От этого было пусто и очень легко. Наверное, так чувствует себя душа, сбросив груз смертного тела и теряя все радости и горести земной жизни.
И среди расступившейся толпы Младина пошла прочь из святилища. Бебреница сделала легкое движение, будто хотела ее удержать или хотя бы обнять на прощание – ведь целых шестнадцать лет она числила эту девочку среди своих родных детей, кормила когда-то своим молоком и сама почти забыла, что ей когда-то положили ее на руки, рожденную другой. Но осталась на месте. За выросшей девочкой пришли иные «родичи», обитатели Навьего мира. Ей больше не было места среди обычных людей.
***
Лес… кругом лес. Он обтекал ее, как вода, неохотно расступаясь, когда она делала шаг вперед, и снова смыкаясь за спиной. Младина давно сбилась с дороги и не знала, куда идет. Но ей было все равно. Она шла через свой новый мир, единственное, что осталось ей в жизни, она погрузилась в него с головой, отдавшись своей судьбе. Нави да игрецы отметили ее до рождения, как сказала Лебедица. Что им еще от нее нужно? «Ну, вот она я, – мысленно твердила Младина, сама не зная, к кому обращается. – Ешьте меня».
Лес предзимья, когда листья уже все облетели, но снег еще не лег, казался преддверием Мариного владения. Дух стылой дебри, влажной коры, палой листвы пропитал ее насквозь, казалось, навсегда вытравив запах дыма, хлеба, человеческого жилья. Остановившись и закрыв глаза, Младина пыталась и из души вытравить воспоминание о простой человеческой жизни, надеясь, что тогда пройдет эта мучительная боль разрыва.
Вспомнив Путима и Бебреницу, она принималась плакать, будто внезапно осиротела. Платок давно промок насквозь, и она вытирала нос клочками мягкого отсыревшего мха. Эти добрые люди живы, но они ей больше не родители. Младина ощущала такую же режущую боль, как если бы мать и отец разом утонули. Никто здесь не слышал ее, и она рыдала в голос, хрипло и надрывисто. Семья, род Заломичей – она потеряла их, всех людей, составлявших ее мир, как будто Залом-городок взял да и провалился сквозь землю! Ее мать – Угляна, эта странная неразговорчивая женщина. Когда-нибудь она привыкнет к этой мысли, но никогда не полюбит ее так, как Бебреницу, которая за все шестнадцать лет не дала Младине даже заподозрить, что она ей не родная дочь.
Конечно, она им и не совсем чужая. Путиму она двоюродная сестра, и связь общей крови, общих предков между ними сохранится. Но и только. Всего остального, что уже было так близко и все равно что лежало перед ней на блюде – свадьба, муж, дети – исчезло, растаяло, как пустая блажь. Она покинула родительский дом, но новым ее родом будут игрецы и нави.