И ведь они, нави, ее предупреждали! Когда она весной пришла глухой ночью в избушку Угляны – свой истинный родной дом, как оказалось! – его невидимые обитатели ничего от нее не скрыли. «Не для тебя все женские работы – не колосья ты будешь жать, а жизни человеческие подсекать острым серебряным серпом. И не та тебе сестра, что носит воду от реки, а та, что души младенческие достает из облачного колодца и в белый свет выпускает…»
Внезапно Младина обнаружила, что уже довольно давно стоит, опустив руки и застыв, будто березка. А, да. Она остановилась, потому что не знает, как пройти. Тропу она давно потеряла, и теперь перед ней целый завал из обрушенных бурей стволов. Она уже так устала пробираться без тропы, что просто не может решить, где его обходить – через вон те елочки, плотно сомкнувшие колючие плечи, или высокие кочки, между которыми вполне может быть вода. Ноги и так уже мокрые… но не все ли равно?
Темнеет. Проворная осенняя ночь придет уже совсем скоро. Ей не выбраться, она останется в глухой чаще навсегда, как вот этот сухой кустик черники, как вот эти рыжие кусочки сосновой коры. Лес поглотит ее… он всегда этого хотел.
Ощутив, как сильно устала, Младина села прямо там, где стояла. А потом почувствовала, как что-то легонько ткнулось сзади в шею под платком. Она вздрогнула от неожиданности и обернулась; щеки коснулось нечто холодное и влажное. Повеяло запахом зверя: рядом стояла уже знакомая белая волчица.
Теперь Младина не испугалась. Перед ней была она сама из того страшного сна. Спасая Веснавку от бойников, она сама и была этой белой желтоглазой волчицей. Или все это делала волчица, а ей только снилось? Она не знала, но уже не боялась ее.
– Ты пришла… – Младина подняла руку и погладила зверя по загривку.
Волчица лизнула ее в щеку, желая утешить. Тогда Младина обняла ее за шею, как собаку, и прижалась к ней головой. Было чувство, что этот странный зверь, невесть откуда появляющийся в трудные мгновения, – единственный ее друг на свете, единственное близкое существо.
Волчица потерлась головой о ее плечо, тихонько проскулила. Потом взяла зубами за рукав и несильно потянула. Вставай!
Младина вздохнула, поднялась на ноги и отряхнула подол. Волчица права. От судьбы не уйдешь, и нечего тут сидеть до самой ночи. Надо идти.
Выпустив ее рукав, волчица потрусила куда-то вправо. Оглянулась: иди же за мной! Младина покорно кивнула и двинулась следом.
Она не удивилась бы, если бы волчица привела ее к избушке лунной женщины. Но пришли они в конце концов, уже в густых сумерках, к Угляне. Когда впереди показалась знакомая изба, волчица остановилась и села: дескать, дальше иди сама.
– Спасибо, что проводила, – со вздохом поблагодарила Младина. – Без тебя я и к утру бы не дошла.
Волчица осталась сидеть, а Младина направилась к двери. Постучала. Стучать пришлось не один раз: видимо, Угляна в такую пору не ждала гостей.
– Кто там? – наконец раздалось изнутри.
– Это я, Младина, – отозвалась девушка.
Угляна открыла и воззрилась на нее в изумлении:
– Ты чего на ночь глядя прибрела? Случилось что?
– Случилось… – уныло ответила Младина.
– Ну, заходи.
Угляна пропустила ее в избу, и Младина села на лавку. Внутри было тепло, и она сразу ощутила, что не просто замерзла, а вся пропиталась лесным диким духом, до самых костей.
– Раздевайся, сейчас горячего налью, – пригласила Угляна. – Домой-то уж не пойдешь сегодня, ночь на дворе. Или есть хочешь? Каши дать?
Младина покачала головой, на опухшие глаза снова навернулись слезы. Домой она не пойдет – ни сегодня, ни завтра. Нет у нее больше другого дома.
– Я… к тебе… насовсем… – с трудом выговорила она, борясь с рыданием.
Да и что рассказывать? Угляна ведь сама все знает! Сама должна понять, что ее отданная дочь вернулась! Воротилась в родной дом, чтобы здесь остаться.
Она смотрела на Угляну и пыталась осознать, что это – ее мать. Найти в себе хоть каплю дочерней любви. И не могла – это по-прежнему была Угляна, волхвита. Живущая в лесу чужая и пугающая своей отстраненностью женщина.
И внешнего сходства между ними никакого. У волхвиты лицо какое-то костистое, с острыми чертами, с угольно-черными бровями. И выражение отрешенно-беспокойное. Еле-еле можно разглядеть остатки той красоты, за которую ее полюбил и Хотила, и Паморок, причина всех ее бед. И ростом она вон какая – длинная, худая. А у самой Младины рост ниже среднего, брови темные, но мягкие, пушистые русые волосы, нежный очерк лица… Никакого сходства. Наверное, в Хотилу она пошла…
О боги! Теперь ведь проклятые богами Глуховичи – ее материнский род. И она должна уйти в лес, чтобы то же проклятье не пало на Заломичей. И вспомнив их, среди которых выросла, Младина почувствовала, что ради них готова на все. Даже жить в лесу.
– Как это – насовсем? – Угляна так искренне удивилась, что Младина снова растерялась. Уж кто-то, а волхвита должна понимать, почему эта девушка пришла к ней! – Тебя что, из дому выгнали? Или сама, сохрани чуры, убежала?
– Но ведь я… – Младина не могла сообразить, с какого места начинать рассказывать. – Бабка сказала… что я не их… что я твоя дочь!
И выговорить эти слова вслух ей было так жутко, будто этим она окончательно разбивает свой прежний мир.
Угляна, хлопотавшая у очага, где разводила огонь, чтобы подогреть горшочек, повернулась к ней и застыла, опустив руки. Потом села напротив, не сводя с Младины черных в полутьме глаз.
– Твоя бабка… так сказала? – переспросила она через какое-то время.
Собравшись с духом, Младина изложила всю повесть – начиная от возвращения Веснавки. События ночи, когда она бегала в образе белой волчицы, она пока опустила. Возможно, она потом расскажет об этом… своей матери, от которой и унаследовала эти способности. Но сейчас это не так уж важно.
– И вот теперь Могутичи думают, что я прокляла Травеня, а стало быть, навела на них лесных «волков». Дескать, я прислала бойников, чтобы они взяли жертву за вил, за кровь межевых берез! Грозили собрать сежанское вече, нажаловаться князю смолянскому! А если они это сделают, то наших невест ни Леденичи не возьмут, ни другой кто не возьмет – все будут бояться, что мои сестры все испорченные, дурной глаз имеют! И тогда бабка сказала, что я не их дочь. Что я – твоя. А раз так, что нечего мне у них делать. Она сама меня к тебе послала. Велела кланяться и передать: они-де тебя чтят и худого не желают, а меня выкормили, вырастили, теперь я должна у тебя жить, тебе помогать и твоему ремеслу учиться. И правда – куда мне идти? Уже давно, с Ладиного дня, со мной что-то такое делается… вилы со мной говорят, я вижу мертвых, я вижу… – Младина вспомнила смутно сияющий образ лунной женщины. – Я не знаю! – в отчаянии крикнула она, стараясь отделаться от образа серебряного серпа, который колол ей глаза своим острым неумолимым блеском. – Что-то есть во мне, что толкает меня сюда и не дает жить как все люди! Я сама не понимаю, как заглядываю в Навь и почему вилы говорят со мной! Я не хочу, я не выбирала этого, но что я могу сделать, как избавиться от этого?
– А ничего, – с житейской простотой отозвалась Угляна. Горячность Младины ее не задела: она давно уже все это обдумала на примере собственной судьбы и смирилась с бессилием человеческой воли перед волей судьбы. Она могла дать девушке готовый ответ, выстраданный долгими годами. – Здесь не ты выбираешь, а тебя выбирают. И никто не спрашивает, хочешь ты, нет ли… Иной всю жизнь бьется, пытается хоть каплю из того родника черпнуть, да не слышат его боги, не откликаются духи. А иной хоть под лавку забейся – выбрал тебя чур, так найдет и себе служить заставит. Это просто есть в таких, как мы, и никто, кроме самих чуров, не знает, почему и зачем нам дано это. Мы – глаза и руки чуров в земном мире. А иные – самих богов. Тебе и вовсе деваться некуда – среди дедов твоих и бабок уж больно много волхвов было…
– Ты о чем? – пробормотала оторопевшая Младина. Угляна говорила что-то совсем непонятное и жуткое. – Где это – много волхвов? У Глуховичей?
– Я не знаю. Ты сама скоро узнаешь. Поболее моего.
Угляна посмотрела на девушку, помолчала. В ее лице не было ни капли радости матери, к которой вернулась дочь. Неужели все эти шестнадцать лет она не тосковала, не жаждала вновь обрести свое дитя?
– Твоя бабка так и сказала: что ты – моя дочь?
– Ну да! Что ты принесла меня через полгода после смерти мужа, новорожденную, потому что не могла у себя держать, боялась не вырастить, и сказала, дескать, ваша кровь, возьмите, воспитайте. Они и взяли.
– Я этого не говорила, – медленно начала Угляна, будто прислушивалась, ожидая откуда-то подсказки. – Я просто сказала: вот, выкормите, воспитайте. Про родную кровь они сами потом придумали, потому что решили, будто ты дочь моя и Хотилы. Оно и понятно: где бы я в лесу глухом младенца взяла? Только если родила. Если не вилы подкинули…
– А на самом деле… – прошептала Младина, снова холодея от предчувствия, что все еще хуже.
– Моя дочь умерла тогда же, когда и муж. Твоя бабка перепутала, уж больно давно дело было, да и жили мы от них далеко. Моя дочь родилась, еще пока Хотила был жив. А умерла от той же хвори, что и он. А тебя принесли полгода спустя.
– Принесли?
– Волчья Мать принесла. Ты была почти новорожденной. Но у тебя уже было имя. Не знаю, она ли твоя мать… может, и она. Но не я. Она оставила тебя мне и велела найти хороший дом. Сильный род с честными предками. Почему, зачем – я ничего не ведаю.
Волчья Мать… Младина уже знала, что это женщина, но вспомнилась ей та белая волчица, что привела ее сюда. И слово «принесла» она поняла в смысле «родила»; в воображении встал розовый человеческий младенец в волчье норе среди копошащихся щенят.
– Я сказала Заломичам твое имя – Младина. Они тебе его и оставили, а могли бы по-своему назвать. Я бы тогда и не знала, которая из их девок – ты.
– Я знаю, почему такое имя… – прошептала Младина. Способность к удивлению и потрясению ее уже покинула, а в то, что Угляна ей вовсе не мать, она поверила быстрее. – Я, когда к тебе сюда шла весной, встретила в поле женщину… Она была как белая лебедь! И она сказал, что проклятие на моей матери лежало и на меня должно было перейти, а еще что вещая вила, дева будущего, – сестра моя и потому защищать будет. Я тогда еще все дивилась: как вещая вила может быть мне сестрой? Какие у вещих вил родичи?