(Прим. авт.)
Всего этого хватило на целый день, и Младина получила столько пищи для размышлений, что почти забыла о том, о чем так много думала перед встречей с незнакомыми родичами. Но кое-что, напоминавшее ей об этом, постоянно находилось у нее перед глазами. А именно ее собственный пояс и пояс Лютавы, точно такой же.
– Но… что же это получается? – вечером, когда они остановились на ночь в какой-то веси, где ее спутников хорошо знали, спросила она. – Княжич Велебор меня с Сежи увез, сказал, что в жены берет… Потом сказал, что не для себя высватал, а для брата. Где же этот брат?
– Это я! – Радом расхохотался. – Я просил. Я ему и пояс дал, вот, говорю, привези мне деву, у которой такой же пояс будет.
– А он сказал, ему матушка дала…
– Это он так, для красного словца. Ну, чтобы как в старине было, бабкам нравится…
– Но ты же мой брат! Ты не можешь быть моим женихом!
– Мы не могли по-другому забрать тебя оттуда, – пояснила Лютава. – Ведь Заломичи считали тебя своей, только они и могли отдать тебя замуж. Их чуры шестнадцать лет тебя берегли, надо было с ними расстаться по-хорошему. И как бы мы туда поехали – нас там никто не знает, не отдали бы. А Веляша – их князь, ему отдали. И еще рады были. Теперь мы тебя из того рода в свой выкупили, ты опять наша. Но ты не грусти! – Лютава улыбнулась и потрепала племянницу по руке. – У тебя есть жених. И на сей раз – самый настоящий. Ты с девяти лет с ним обручена. И его род спит и видит поскорее свадьбу…
– Но где же он? – взмолилась Младина, уже измученная вечно сменяющими друг друга отсрочками и надеждами-обманщицами.
Но Лютава хотя бы подтвердила слова Хорта о том, что они были обручены восемь или девять лет назад.
– Где… хотела бы я знать… – вздохнула Лютава, глядя куда-то мимо нее. – Погоди еще немного. До дому доедешь – мать тебе все-все объяснит.
Младина вздохнула, но больше ни на чем не настаивала. Впереди ее ждала встреча с настоящими, родными родителями. Теперь она уже не сомневалась: ее убеждали не только слова Лютавы, но и семейное сходство между ними, которое она сама видела. И кому, как не родной матери, наконец открыть ей последние тайны ее судьбы?
Здесь, на Угре, Лютаву очень хорошо знали, да и сына ее неплохо. Со времен своего замужества она жила дальше, у самого устья, но среднее течение реки было ее родными местами.
– Ох, это ты дочку свою везешь! – умилялись бабы, помнившие Лютаву еще по девичьим игрищам двадцатилетней давности. – Ох, красавица, невеста!
И Младина еще раз убеждалась, что ей сказали правду о большом сходстве их с дочерью самой Лютавы, ее двоюродной сестрой.
– Нет! – с важностью отвечала Лютава. – Это дочка вашего князя. У волхвов она обучалась, от злого глаза скрываясь. А теперь выросла, вот, родителям везу.
Все хотели посмотреть на внезапно обретенную дочь князя Лютомера, но Лютава отклоняла все приглашения задержаться в гостях, «пока за братьями пошлем». Младина видела, что они торопились: ехали весь день как могли долго, прибывали и отъезжали уже в темноте, благо в этих краях Лютава точно знала, где можно переночевать. Младина и сама хотела быть на месте поскорее, поэтому не жаловалась, даже когда приходилось мерзнуть и не высыпаться.
Последнюю ночь она почти не спала, и не из-за тесноты на полатях, куда ее засунули ночевать среди шести или семи малолетних хозяйских дочек. Родители… Она с сожалением и тоской вспоминала Путима и Бебреницу: она так и не отвыкла еще считать их своими родителями и скучала по ним. Эти добрые люди любили ее, пусть и ошибочно считая своей кровной родней. Узнают ли они когда-нибудь, что вырастили дочь угренского князя? И что он за человек – князь Лютомер? А его жена? Лютава уже рассказала ей, что Лютомер считался сыном самого Велеса и был оборотнем. Да не простым, а старшим над всеми оборотнями угренских и оковских лесов. То есть она, Младина – внучка бога? Она уже встречала своих родителей во время путешествий в Навь, хотя там ей нелегко было узнать и разглядеть их. Тем не менее, они были рядом в те мгновения, когда ей приходилось трудно – как тогда, с Хвалисом.
– А кто же была эта белая волчица? – спросила тогда Младина у Лютавы. – Та, которая часто ко мне приходила. Это не… моя мать?
– Нет! – Лютава почему-то засмеялась. – Это не твоя мать была.
– А кто? Мне Угляна рассказала, что в волхвов бывает зверь-мать, ну…
– Бывает, но это не зверь-мать.
– Ну так кто же? – Младина изнемогала от нетерпения и не понимала, почему тетка смеется.
– Это… – Лютава взяла ее за плечи и заглянула в глаза.
Младине стало не по себе от ее пристального взгляда, но не так чтобы неприятно. По коже побежали мурашки, стало легко, будто душа уже шагнула к порогу, готовясь отправиться в новый полет. Казалось, Лютава может просто взять в руку ее душу, так же легко, как сорвать цветок. Ведь она имела все те же способности, но была на двадцать лет старше и опытнее.
– Это… твоя волчья душа, – мягко произнесла Лютава. – Твой дед – Велес. Твоя бабка – Лада. Твои родители – оборотни. И ты тоже. Но мы знали, что ты будешь расти вдали от нас и никто не научит тебя, как с этим обращаться. И мы при рождении вынули из тебя твою волчью сущность и отпустили бегать в лес. Ты жила, как обычная девочка. Не оборачивалась волком в полнолуние, не сторонилась людей… Никто ничего не подозревал, тебе ничего не грозило. Но когда пришла пора, твоя волчья душа вернулась к тебе. Ты не можешь в Яви оборачиваться волком, как твой отец, но твой волк всегда где-то рядом.
Младина даже не стала задавать вопросов, чтобы ненароком не узнать еще чего-нибудь. Она уже привыкла жить среди странностей, и теперь, когда они начали одна за другой получать объяснения, ей снова было неуютно. Весь ее мир перебаламутился, и до полного прояснения было еще очень далеко. Было чувство, что с приездом домой все не кончится, а наоборот, начнется что-то еще не менее важное и сложное, чем все, что было ранее. Она угадывала это по глазам, по голосу, по умолчаниям Лютавы и несколько озадаченному виду Радома.
Однажды она невольно подслушала обрывок беседы между матерью и сыном.
– Давай я расскажу ей! – просил Радом.
– Мать расскажет! – решительно отрезала Лютава. – Я и так боюсь, девка у меня с ума спрыгнет, до дому не добравшись. А тут еще такое дело! Пусть уж родители ей расскажут.
– Но если все сразу узнать, так и я бы с ума спрыгнул! А так хоть помаленечку…
– Я и рассказываю помаленечку.
– Но она ведь уже знает, что она сама – оборотень. И ее отец. И ты. И я! Чего уж – пусть узнает, что и ее жених…
– А вдруг она от такого жениха пешком назад побежит? Мне ее спугнуть никак нельзя. Сам знаешь, нам еще Уладу как-то выручать. А время идет, Ладин день не за горами.
Дальше Младина слушать не могла – кто-то подошел к саням, и они прервали разговор. Но весь остаток вечера она снова думала о Хорте. Чем они собрались ее удивить? Она бы удивилась скорее, если бы Хорт обычным образом ждал ее где-нибудь или приехал за ней, как обычные женихи за невестами. «Что и жених ее…» – сказал Радом. Жених ее – что? Тоже оборотень? Разве это ее напугает? Младина чуть не рассмеялась. Они подтвердили, что он, по крайней мере, существует на свете, в Яви! По сравнению с тем, чего она боялась, оборотничество было не так уж страшно. Вспоминая Хорта, она ощущала в груди горячее течение любви, мощное, как река в половодье. И совершенно неважно, оборотень он или кто. Главное, что она нужна ему, а в это она верила все крепче.
Глава 4
Разбудил Младину шум внизу: хлопнула дверь, послышались голоса, застучало огниво, заблестел огонь. Ей казалось, еще очень рано, даже печь не топили – в избе было холодно. Но тут кто-то протянул руку снизу на полати и пошарил, отыскивая ее ногу.
– Сестра, вставай! – раздался веселый голос Радома. – Твои приехали!
– Что? – Младина подняла растрепанную голову, моргая спросонья и ничего не видя в темноте.
– Родители за тобой приехали!
Внизу у печи слышалось несколько незнакомых голосов: низкий мужской, взволнованный женский, и с ними голос Лютавы. Радом продолжал дергать ее за ногу; она лягнула его, вылезла из-под овчинного одеяла и зашарила вокруг в поисках поневы и навершника. Неужели это правда ее родители? А она не умыта, не одета, не причесана! Русалка русалкой!
– Ну, где? – Какой-то мужчина заглянул на полати снизу; он был выше Радома, и ему это удалось без труда.
Внизу уже зажглось несколько лучин, огонь в очаге тоже разгорался, освещая избу. Младина увидела продолговатое лицо с русой бородой; ее взгляд встретился со взглядом веселых глаз.
– Ой, леший! – воскликнул мужчина. – Вот это да! Сестра, а ты не морочишь нас? Не свою привезла?
– Я знала, что ты не поверишь! – насмешливо крикнула откуда-то от печи Лютава.
– Выбирайся! – велел мужчина Младине и протянул руки.
И она сама не зная как пошла к нему в руки; он был весел и прост по виду, но от него исходила такая уверенная властность, что все делалось по его желанию словно само собой.
Будто ребенка, мужчина вытащил девушку с полатей, перенес в освещенную часть избы и поставил на лавку, будто хотел, чтобы всем было получше ее видно. Моргая и поправляя растрепанные со сна волосы, она смущенно огляделась. И встретилась глазами с красивой женщиной – той самой, что провожала ее в ту ночь по пути к Угляне.
– Ой, матушки! – охнула та. – Дочка моя!
И протянула к ней руки. Младина соскочила с лавки на пол – на ней были только вязаные чулки, черевьи ей не дали надеть – и женщина порывисто обняла ее.
– Доченька моя! Глазам своим не верю! Наконец-то! Сколько я ждала тебя… сколько думала… Вот, погляди! – Она разжала руки, отодвинула Младину от своей груди и показала на мужчину: – Это отец твой, князь угренский Лютомер Вершиславич.
– Здравствуй, батюшка… – пробормотала Младина, пока больше сбитая с толку, чем обрадованная. – Здравствуй, матушка…