о бульдожью хватку! Он отлично выполнил твое указание как разлучить нас с Амритой. Уходя из жизни, не тебя проклинаю. Проклинаю Гитлера, который сделал тебя таким жестоким… Не ищите меня, я буду уже глубоко, я ухожу к любимой моей и несчастной маме и к моей жене Амрите, которую ты, отец, приказал убить. И тем самым, как обезумевший Геракл, убил собственного сына! Прощайте. Об одном прошу, отец – оставь морякам жизнь! Но не так, как китобоям в шлюпке, бросив в океане на жуткую смерть. Дай им возможность вернуться к женам и детям, иначе Бог окончательно отвернется от тебя, как отвернулся сын… – Отто качнулся, но не из-за того, что яхта кренилась на волнах, а от внезапного прилива крови к голове. Словно угоревший, чувствуя звон в висках, он перевернул лист, дочитал письмо до последней строчки. – Выполните мою предсмертную просьбу, отец и брат. Когда будете на могиле мамы, вставьте в рамку это мое фото, и тем несчастный сын снова соединится с любимой мамой… Еще раз – прощайте и простите, как прощаю, уходя, вас я, сын и брат Вальтер».
Холодный пот окатил Дункеля – лоб, виски, за ушами и по спине потекли крупные капли. Он медленно сел на стульчик, даже не убрав жесткой фанеры, и чтобы не повалиться на палубу, широко расставил ноги, уперев в них острые локти. Пальцы непроизвольно рвали в мелкие клочья бланки телеграмм, и ветер уносил обрывки, разбрасывая их – словно прощальные цветы на могильный холмик – по темным волнам. Вдруг ему вспомнились глаза служащего на телеграфе в Мельбурне! Он знал наверняка, что эту телеграмму кто-то скопировал! И вероятнее всего, по приказу начальства! Ловко сработал проклятый клоун! Ловко! И после смерти сумел нанести ему такой сокрушительный удар…
«Догнала меня штегмановская торпеда! Догнала и саданула в самое сердце! Отомстил за «Викторию» крепко, почти на равных… Только я еще жив и иду к цели, а он, Виктор Штегман, уже там…» – очнулся от тупой боли – стиснутые челюсти заныли, и Отто вынул платок, утер лицо, попытался выпрямиться, чтобы дышать свободнее, без этого надсадного теснения в груди, когда каждый вдох дается с таким трудом, будто ребра потеряли всякую эластичность и превратились в ржавые шпангоуты корабля, давно выброшенного бурей на песчаный и безлюдный берег…
Кугель видел, что его фрегаттен-капитан разорвал какую-то бумагу, обескураженный или сильно потрясенный, сидит на корме. Он повернулся к Карлу, рядом с которым навзрыд плакала баронесса Марта, тщетно пытаясь найти в кармане ночного халата носовой платок.
– Боже мой… Карл! Что же это такое? – Марта едва держалась на ногах, пытаясь вникнуть в причину трагедии, но похоже, разум пока не подсказывал ей нужного ответа. – Куда мог деться Вальтер? Да, может, он в каюте спит? Или в туалете потерял сознание?
– Боюсь, Марта, что Вальтер ушел от нас сам, совсем ушел, – сквозь спазмы в горле прохрипел Карл, вспомнив последние разговоры с младшим братом, как бы заново увидев его опустошенные глаза, вникая в его переживания. – Эх, брат, брат… – с трудом оторвав ноги от палубы, он прошел на корму, мимо безмолвной команды, среди которой только механик Степан Чагрин что-то угрюмо ворчал на своем языке, злое и непонятное. Карл легонько тронул отца за плечо. Отто поднял голову – по щекам Железного Дункеля катились слезы.
– Отец, объясни мне, что же случилось?
Отто отвернулся, чтобы ядовитый лунный свет не раздражал глаза, тяжело вздохнул:
– Вальтер… оставил нас. Читай, это его последнее слово. Как я жалею, что не смог переломить себя, переломить в себе этот предрассудок… Пусть бы женился на своей индианке, а теперь…
Карл принял лист из пальцев отца, повернулся, чтобы было светлее, прочитал письмо и опустил руки.
– Почти слово в слово, – тихо сказал он и отдал отцу бумагу, которая нестерпимо жгла пальцы.
– С чем «слово в слово»? – Отто поднял на сына вопросительный взгляд. – Ты уже читал что-нибудь подобное?
– Вчера я разговаривал с Вальтером. И он говорил мне эти же слова, и про фашистов, и про китобоев. Только о своем… уходе не сказал напрямую, лишь полупрозрачными намеками. Но при желании я мог бы догадаться, отец, что он уже на грани срыва. Мог, а не хватило выдержки довести разговор до конца. Думал, просто блажит наш Вальтер, напускает на себя лишней печали, ковыряет несуществующую болячку… А он уже знал что-то такое, о чем мы и не догадывались. Знал, но молчал почему-то… Что будем делать? Вернемся домой или продолжим плавание дальше?
Отто изодрал письмо сына в клочья, с обидой или даже со злостью кинул обрывки за борт.
– Видишь, он даже на фотографии… отрезал отца и брата от себя!.. Возьми, если будем в Берлине, выполним его последнюю просьбу. А вообще я знал, что мой младший сын не античный атлант! Но не думал, что у него душа в теле держится на гнилых нитках… Не моя вина и не моя порода сказалась в нем, не моя!
– А что… с Амритой случилось? – Карл попытался заглянуть отцу в глаза, но тот смотрел на север, за корму, где осталась могила Вальтера, могила без памятника и без похоронных венков… – Ее и в самом деле… убили?
Отто Дункель уже стоял у края пропасти и ему нельзя было делать неосторожного, рокового шага. Потеряв Вальтера, он не мог потерять еще и Карла, даже в обмен на все сокровища Посейдона, которые лежат на бескрайнем дне мирового океана!
– Да нет же! Я просил Цандера подыскать Амрите и тетушке Ранджане другое место службы с приличным жалованьем, но подальше от Виндхука, чтобы они с Вальтером больше не встречались. А он вбил себе в голову какую-то детективную версию… – Отто провел ладонью по лицу, стер непрошенные слезы. – Марта, вижу, опять перепугалась. Бедняжка, вместо отдыха ей приходится переживать лишние стрессы.
Карл невольно поежился – такое горе в семье, а он о переживаниях чужой женщины заботится! Хотя как сказать! Не займет ли молодая баронесса более прочное место в сердце отца, чем таковое было у несчастного Вальтера в последнее время? Все может быть теперь, но родного брата она Карлу все равно заменить не сможет, при всем к ней уважении.
Отто посмотрел на пробитую уключиной шляпу, и Карл сдернул ее, увидел на дне шлюпки разукомплектованный акваланг, не нашел второго пояса и сказал об этом отцу.
– Он и написал в письме, что будет глубоко, чтобы не искали. – Отто с усилием поднялся на ноги, повернулся к рубке. Команда ждала объяснений, не расходилась, кто сопереживая, а кто и равнодушно, повидав на своем веку и не такие трагедии, как самоубийство молодого и богатого человека, почему-то пресытившегося жизнью.
– Вижу, друзья, вы хотите знать, что случилось? – говорить чужим людям было невероятно трудно, тем более о таком происшествии, но говорить было надо, иначе в сознании людей начнут возникать свои домыслы и предположения. – Случилось то, чего я давно ждал и… боялся. Вальтер по своей воле ушел… Его психика была основательно подорвана еще во младенчестве, в военном Берлине, когда он едва не погиб в затопленном метро. Весь вопрос был только в том, сколько он сможет прожить, когда этому случиться. И такой роковой час для моего сына наступил именно сейчас… Идите спать, если сможете. А ты, Клаус, сдай вахту Роберту и идем в мою каюту, хочу порасспросить о сыне. – Отто повернулся к Кугелю: – Фридрих, подежурь с рулевым. И следите за левым траверзом, чтобы не проскочить нам мимо нужного острова. Баронесса, прошу вас, успокойтесь. Все в воле Божьей. Я перед сыном ни в чем не виноват… Взял его в путешествие в надежде, что отдохнет на море, окрепнет душой и телом, а вышло совсем иначе. – Отто лгал и благодарил Всевышнего, что было темно и Марта не видела его бледного лица, не могла судить по глазам о том, что в душе Железного Дункеля не все благополучно…
Карл хотел пройти в каюту следом за Клаусом, но отец по-немецки попросил его остаться с Кугелем:
– Не надо оставлять его один на один с взбудораженной командой. Вдруг начнут подбивать боцмана, чтобы прервал путешествие и повернул назад, не дав нам возможность сделать то, ради чего мы и забрались в такую океанскую глухомань.
– Хорошо, отец, я только оденусь, а то выскочил в майке… Я в одну минуту управлюсь, – согласился Карл и направился к себе. Словно ожидая засаду, напрягшись телом, ногой открыл дверь каюты, где, казалось, еще колыхался воздух от возбужденного голоса Вальтера… Но все это было уже в прошлом, только в памяти, а наяву никогда не повторится – ни его слова, ни его взгляд, ни горестное выражение лица…
– Проходи, Клаус, садись к столу. – Отто Дункель вошел в каюту, сел на диван, завернув угол неубранной постели. Через открытый иллюминатор, когда яхта поднималась правым бортом, ярким снопом каюту прочерчивал лунный свет, как бы разделяя пространство между сенатором и настороженным рулевым, который сел на кресло в угол между столом и переборкой. Сел так напряженно, как будто на электрический стул в американском суде, о котором приходилось так много слышать, а теперь сам ждал страшной секунды, когда подключат ток и начнутся страшные мучения…
– Расскажи мне все, о чем вы говорили с Вальтером после ухода Кугеля в каюту, – тихо попросил Отто, делая ударение на слове «все». Вроде бы попросил, но по интонации это было страшнее любого приказа, отданного даже в крикливом тоне!
– Хорошо, герр Дункель, – нервничая и дрожа голосом ответил Клаус. Грудь его наполнилась стужей, словно квартира зимой через раскрытую настежь дверь. Он потеребил правое ухо, сосредотачиваясь, ноги поставил поближе к креслу, чтобы можно было в любую секунду вскочить и пустить в ход кулаки, защищая себя – знал, с кем имеет дело! – Значит, так. Когда ваш сын Вальтер сменил господина Кугеля на вахте, он попросил у меня штурвал, чтобы я немного посидел на кресле и покурил сигару. Сигарой он угостил меня сам, я не выпрашивал…
– Я знаю Вальтера, Клаус, – все тем же тихим голосом проговорил Отто. – Говори дальше, так же подробно.
– Дальше… Когда мы закурили от моей зажигалки – свою ваш сын оставил в каюте и не хотел будить брата, отыскивая ее в темноте. Я спросил, есть ли у него дети. На это Вальтер сказал… – Клаус сосредоточился, напряг память, чтобы более точно передать разговор, – сказал, что у него нет ни матери, ни жены, а тем более детей. И добавил, что детей не будет вообще. Я рассказал о своей многолюдной семье, а потом уточнил, почему он не будет иметь детей? Простите, герр Дункель, я подумал о вашем сыне плохо. Плохо, как о мужчине, – вновь отвлекся Клаус на извинения, стараясь держать в памяти каждое произнесенное слово, понимая, что разговор для него лично может иметь скверные последствия.