[11], и капитан барка занервничал – такое резкое изменение ветра ему тоже было не по душе!
– Клянусь собственным лысым клотиком – этот новенький рулевой накаркал нам беду! – услышал Генрих Дункель раздраженное ворчание. Это Уильям Лофлин, нервно прохаживаясь по капитанскому мостику, пыхтел темно-коричневой трубкой в прокуренные усы. – Надо поднимать помощника и готовиться к пакостной погоде…
– Простите, сэр капитан, что снова вмешиваюсь не в свое дело.
Но ведь и я в команде этого барка и мне не безразлично, что со мной будет через несколько часов! – Генрих рискнул вторично подать голос. – Да сожрут меня акулы с потрохами, если это не так, – но вон та тучка на горизонте мне чертовски не нравится! Присмотритесь к ней внимательнее, сэр капитан, и вы увидите, что я тысячу раз прав! В той точке наверняка дюжина чертей притаилась и ждет черного часа по наши грешные души!
Капитан резко остановился за спиной рулевого и со злостью выкрикнул:
– Где ты рассмотрел тучку с чертями, а?
– Левее бушприта румба на четыре, сэр капитан! Но фор-марсовый[12], похоже, спит в своем гнездышке и не смотрит за горизонтом!
– Дьявол меня побери, но я ничего не вижу! Дай сюда подзорную трубу! – Уильям Лофлин почти выхватил из рук Генриха протянутую ему трубу, покрутил ее, наводя резкость, поймал небольшое бело-серое пятнышко, которое только что едва высунулось из-за горизонта, тут же рявкнул в медный рупор: – На марсе!
Через несколько секунд с фор-мачты долетел испуганный отклик:
– Есть на марсе![13]
– Линьков захотел?! Куда смотришь, начинка акульих потрохов?
– Н-ничего нет на горизонте, сэр капитан! Ни одного встречного паруса! Я не спал, сэр капитан, клянусь чем угодно!..
– Набрали безмозглых австралийских баранов в команду, – проворчал капитан, с минуту пристально разглядывал облачко. – Может, мимо пронесет Господь эту нечистую силу…
– Простите, сэр капитан, но ураган – это даже не наши толстые гамбургские купчихи! Ураганы ходят над морем широко и гораздо быстрее! – довольно зло проговорил Генрих: капитан потерял столько драгоценного времени, не принял мер к тому, чтобы избежать встречи с эпицентром шторма. На его месте надо было давно повнимательнее присмотреться к медленному перемещению над барком перистых облаков – они шли в правую скулу барка, тогда как низовой ветер постепенно перемещался к востоку.
– Попадем точно в пасть морскому дьяволу, сэр капитан! – уверенно проговорил Генрих, плавно поворачивая штурвал, реагируя на рысканье судна по волнам. – Влетим точно в серединку глотки, да сожрут меня акулы с потрохами! – Рулевой тоже начал нервничать, видя, что встречи с ураганом уже не избежать. – Надо крутить на шесть румбов влево и удирать на юг!
– Черт побери, ты прав, немец! – выругался Уильям Лофлин и даже трубкой взмахнул у рулевого перед носом в явном недоумении. – Но откуда тебе все это знать?
– По книгам! Да еще у хороших моряков учился, сэр капитан! – ответил Генрих, хотел еще добавить, но не рискнул, чтобы не вызвать естественного гнева капитана, что т е моряки были не чета ему, Лофлину!
– Почему же все еще в рулевых ходишь?
– Простите, сэр капитан, не «все еще», а пока еще в рулевых. Буду ходить и по капитанскому мостику, если целыми останемся после этого урагана!
Капитан сунул трубку в зубы, пыхнул сизым дымом, снова проворчал под нос, не скрывая раздражения:
– Кажется, мне крепко повезло с рулевым и не повезло с помощником! Рыжая каналья снова с утра пьян и храпит в каюте, как бермингемская свинья спросонья! Эй, боцман! – прорычал в медный рупор Уильям Лофлин.
– Слушаю, сэр капитан! – Боцман неуклюже вылез из бакового такелажного отсека, прикрыл за собой вход, расставил кривые ноги в добротных свиной кожи желтых ботинках, будто барк уже мотало шестибалльным штормом. Питтер Лич – так звали сорокалетнего боцмана, ходил на «Генерале Гранте» со дня его постройки, начав службу молодым юнгой и выслужившись в первоклассные боцманы, не только по слуху различал, где и как скрипит тот или иной шпангоут, бимс или стрингер[14] во время качки, доподлинно знал, в каком углу трюма спряталась та или иная, им поименованная по своему характеру крыса…
– Боцман! Свистать всех наверх! По марсам! Крепить по-штормовому фор-грот-крюйс-марсели! Бом-брамсели крепить! Оставить под ветром фок, грот, кливера и гафель!
– Есть свистать всех наверх! – рявкнул в свою очередь боцман, проворно крутнулся на месте, вынул боцманскую дудку. По свистку общего аврала из кубриков словно повытряхивало всех матросов. Питтер Лич подгонял их не только неумолкаемым свистом, но порою и крепкой забористой бранью, на которую способны, кажется, буквально все боцманы мира:
– Живо-о! Живо, начинка акульих потрохов! Не лапшу вешать на реях вам приказано! Джерри! – взревел боцман, отлично обходясь и без медного усилителя. – Не отставай! Пятки зачесались, линька захотелось? Получишь горячих с присолом!
Молоденький и неопытный марсовый Джерри от грубого окрика едва не сорвался с фок-брамс-стеньги – кормить бы ему и в самом деле акул! – да сосед сильной рукой успел ухватить за робу, подстраховал новичка, тут же присоветовал:
– Не озирайся на Тумбу! Следи за парусом. Крути его потуже, вяжи намертво, иначе шквальным ветром сорвет в океан. Вот тогда боцман действительно задаст линьков и будет прав по всем статьям – без паруса барку не плавать!
– Шесть румбов влево! – подал команду капитан, и Генрих налег на штурвал, передавая усилие через натянутые штуртросы на румпель.
Бушприт «Генерала Гранта» медленно пошел влево, оставляя по правому борту серевшую на горизонте тучку. Затрепетали, на время потеряв ветер, нижние паруса на фок– и на грот-мачтах, но потом снова поймали переменчивый по силе ветер, надулись, и барк пошел, раскачиваясь слабой боковой качкой. Но это уже не тот ход, не та скорость, которая нужна была судну для спасения от урагана!
– Настигнет нас шторм, сэр капитан! Все равно не уйдем! Эх, нам бы такой маневр сделать часа три назад! – Генрих проговорил это достаточно громко, не стесняясь того факта, что его слова услышат матросы, которые находились на верхней палубе – даже лучше будет, если услышат! Его пропущенное капитаном предупреждение о близкой опасности войдет в сознание матросов, а это немаловажно на море, случись какой беде! Тогда у Генриха появится необходимый авторитет в возможной схватке с нерадивым Уильямом Лофлином.
– Сам вижу! – раздраженно отозвался капитан. Он убрал в карман потухшую трубку, подошел ближе к поручням, внимательно наблюдал за коварным серым пятнышком, которое, словно нарыв, неприметно, но упорно надувалось и белело своей макушкой. – Может, хоть из эпицентра успеем выскочить! Только бы ветер не упал до полного штиля!
Ветер с востока продержался еще часа три, а пополудни, когда Генрих сменился, пообедал и отдохнул свои положенные четыре часа, печально, будто последний выход умирающего, он прошелестел в канатах барка и затих. Судно прошло немного по инерции и беспомощной огромной неуправляемой бочкой закачалось на пологих волнах. Куда-то, словно летающие рыбы под воду, исчезли альбатросы, и даже цвет воды изменился – с приятного светло-зеленого на угрожающе темный. Пассажиры в ожидании бури попрятались в каютах. Матросы, каждый на своем месте у мачт, у шкотов, замерли, наблюдая, как, рассекая теперь уже грязно-серый западный небосклон бесшумными пока молниями, на океан и на покорный барк неудержимо накатывался ураган…
– Иде-ет! Сэ-эр, ураган иде-ет!
Это подал полный отчаяния голос марсовый с фок-мачты, как безумный размахивая обеими руками перед собой, словно намереваясь таким способом остановить природную стихию. Через десять минут и весь экипаж увидел, как с норд-веста, срывая верхушки волн и поднимая пелену брызг, к барку стремительно летел первый шквал недалекого уже шторма. Молодые матросы бледнели, старые молча крестились, сняв шапки, – не первый в их жизни ураган, а вдруг – последний?!
– Паруса! Убрать кливера, фок, грот… – слишком запоздало подал команду Уильям Лофлин. И даже ногами затопал от нетерпения. Матросы кинулись к вантам, но неимоверной силы порыв ветра ударил по парусам, накренил барк, окатил его облаком из соленых брызг. Паруса выстрелили, как огромные береговые пушки, мелькнули над водой и унеслись за водяным вихрем, легли на волны и пропали из виду.
– Держи бушприт по ветру! – крикнул капитан. Генрих, которому «выпало» счастье стоять вахту в начале шторма, втянул голову в плечи, спасаясь от холодных майских брызг, всеми силами старался удержать барк курсом на юг, благо один кливер и гафельный паруса каким-то чудом все еще держались на своих местах, продолжая служить верно своему кораблю и команде.
Унесся короткий предупредительный шквал, и команда пришла в себя. Первая штормовая вахта, накрепко застраховав себя канатами к мачтам или к стоячему такелажу, остались на верхней палубе, остальные матросы укрылись в кубрики – шторм нагрянул не на один час, придет и их время подниматься под соленый душ…
За первым шквалом налетел второй, но матросы успели потравить шкоты. Кливер и гафельный паруса встали ребром к ветру, затрепетали, угрожая толстыми кренгельсами[15] хватить по голове кого-нибудь из раззяв матросов и дать урок на долгие годы… Едва и этот порыв пронесся над барком, как задул устойчивый норд-вест, матросы закрепили три кливера, подняли грот и грот-марсель, выбрали слабину гафельного паруса, и «Генерал Грант» уверенно пошел на юг, как бы пропуская шторм у себя за кормой с единственной слабой надеждой теперь хотя бы успеть покинуть центральную полосу идущего шторма. Вслед за ветром, ближе к вечеру, барк догнали черные лохматые тучи с трескучими разрядами молний, а еще через час, когда Генриху снова выпало время нести вахту, первая по-настоящему страшная волна докатилась до судна… Она ударила в корму, подняла «Генерала Гранта», пронесла вперед, не сбрасывая с себя, прокатилась под днищем, потащила за собой, как бы волоча барк за длинный бушприт, кормой вниз…