Ветер подхватил неуправляемую шлюпку, начал заваливать носом влево, и она закачалась на волнах. Матрос зашевелился, сбросил с головы куртку, полусонным голосом спросил:
– Ты чего, Ральф? Замерз?
Это был боцман Питтер Лич! Сама судьба так распорядилась, чтобы им встретиться в такую минуту…
– Да, – тихо ответил Генрих. Голос от волнения подсел, получился со зловещим хрипом, и это насторожило бывалого моряка. Он завозился на дне шлюпки, поднимаясь со спины на локти.
«Вот она, долгожданная минута праведного возмездия!» – пронеслось в голове Генриха, но ему некогда было упиваться чувством удовлетворенного мщения, смотреть в глаза человека, приговоренного без суда к смерти. И все же не утерпел, как отходную молитву прошептал в широко раскрывшиеся глаза Питтера – похоже, и он узнал его! – первое, что пришло в голову:
– Это тебе за старика Коха, Тумба! Получай! – И резко вскинул руку со сверкающим при луне ножом…
Теперь за весла! Надо скорее выправить шлюпку и уйти подальше от берега, пока кто-нибудь из матросов не проснулся и не подал сигнал тревоги! На шести веслах они быстро настигнут его, еще до полосы рифов, и все поняв по убитому боцману, запросто расправятся с ним без всякого разбирательства и не вникая в детали далекого и чужого прошлого. А за рифами он поднимет парус, и тогда ему сам черт не страшен… если, разумеется, тот черт не в сговоре с Нептуном!
Генрих осторожно вставил весла в уключины, тремя мощными гребками развернул шлюпку кормой к острову. Грести он умел, сила в руках была – голод и жажда еще не изнурили его по-настоящему, и шлюпка довольно быстро пошла на восток, где в полумиле от берега, обтекая остров, бурунились крупные и бестолковые волны.
– Ничего-о, – старался успокоить сам себя Генрих, часто оглядываясь за спину, чтобы направить нос своего маленького кораблика в наиболее безопасное место: где ниже буруны, там большая глубина над подводными камнями. – Как-нибудь проскочим! Назад мне возвращаться с таким пассажиром на дне шлюпки совершенно невозможно! У меня теперь не тяжелый барк, много ли воды надо под килем? Двух футов будет вполне достаточно!
Ветер, в беспорядке вихрясь под обрывом острова, здесь, подальше от суши, задул шлюпке в корму. К тому же Генрих не без основания рассчитывал, что теперь, как раз в полночь, все благоприятствовало ему. И уровень воды самый высокий – по отвесной скале он приметил, что море поднялось не меньше, чем на десять футов – с полчаса назад начался отлив, стало быть, будет способствовать ему удаляться от возможной погони со стороны оставшихся на острове моряков…
Шлюпку течением рвануло вправо, где над невидимой глазу скалой кругами обозначился вызванный отливом водоворот и сумбурная толчея небольших волн. Генрик налег на весла, шлюпка на волне поднялась носом вверх, и тут же послышался скользящий удар кормой о камень…
У Генриха чуть не оборвалось сердце, даже почудилось, будто холодная вода уже окатила ноги едва не до колен!
– Господи, помоги! – зашептал он, не вдумываясь в тот факт, что у его ног лежит им убитый человек и что только за это ему предначертано свыше гореть в аду! Живой думает о себе, а не о мертвых. Генрих снова рванул весла на себя, откинулся спиной на носовую банку, с трудом вырвал корму из гибельной круговерти, и пока на шлюпку не надвинулась очередная волна, успел сделать несколько сильных взмахов веслами. Волна подняла его, слегка сбила нос шлюпки к северу, но он с облегчением выдохнул – повторного удара в днище не последовало, руль остался на месте, и, стало быть, он счастливо миновал самое опасное место… Буруны дыбились теперь за кормой, ветер и течение отнесли шлюпку еще дальше от острова, но Генрих продолжал работать веслами. И только тогда успокоился, когда его маленький кораблик приняли на себя крупные, но без вихревых макушек, спокойные волны – он был в открытом море, вне влияния береговых рифов и скал острова!
– Ну, боцман Питтер Лич, я честно выполнил предсмертную просьбу старого моряка Коха! Очень жалею, что нет с нами капеллана отпеть твою грешную душу. А мне этим заниматься не положено, да и слова не пойдут из горла упрашивать Господа принять тебя в рай. Так что прости, боцман, за сделанное над тобой законное насилие – возмездие и… прощай! Как знать, может, и встретимся! Если не на дне океана, то непременно на небесах. Да сожрут меня акулы, если это не так, но, вероятнее всего, мы увидимся в аду, потому как у обоих грехов на душе больше, чем ракушек на днище «Генерала Гранта»! Но это, надеюсь, случится не скоро. А пока иди ты отсюда… – проворчал Дункель, снял с убитого боцмана верхнюю куртку, ватную поддевку, добротные кожаные ботинки с металлическими пряжками. Не забыл отвязать от пояса покойного приличный увесистый кошелек с деньгами – как всякий бывалый моряк, Питтер Лич не доверял свои сбережения казенным сундукам, тем более в шторм, и носил скопленные фунты и шиллинги в кожаном кошельке у пояса. С усилием перекинул тяжелое тело через борт, по привычке, но и без сожаления, перекрестился, когда Питтер Лич, шумно плеснув, в последний раз повернулся к убийце лицом и неподвижными глазами, словно прощаясь глазами с Генрихом, медленно погрузился в океанскую пучину. – Плыви, плыви, пока акулы тебя не учуют. – Генрих ворчал, стараясь согнать с души жуткий осадок, вызванный видом мертвого человека, который наверно с укором и пристально смотрит на него сквозь все возрастающую толщу зеленоватой воды. Поспешно поднял взгляд на мачту, развязал шкоты, осторожно, пока до половины, освободил парус и закрепил, развернул шлюпку левым бортом к ветру, и она довольно быстро пошла на север.
Поставив парус, Генрих поспешил надеть теплую поддевку и куртку боцмана, с трудом, но все же натянул ботинки. Стало гораздо приятнее для продрогшего тела, ветер уже не пронизывал насквозь. Сел на корму и положил руку на румпель. Раскачиваясь, вернее, взлетая вверх и ухая вниз к подошвам равномерно идущих волн, Дункель прикидывал, сколько времени потребуется, чтобы достичь южной оконечности Новой Зеландии? При самых благоприятных обстоятельствах получалось не менее десяти дней. А если наступит штиль? Тогда бултыхаться ему в океане многие сутки, если не недели или месяцы! Хотя через две недели у этого суденышка уже не будет молодого и сильного капитана, останется балласт в виде распухшего на солнце трупа…
– Бр-р, жуть какая привиделась! – Генрих передернул плечами, стараясь не думать о таком исходе и не оглядываться на буруны, где он оставил плавать мертвого боцмана, словно тот все еще размахивал руками над водой, стараясь настичь уходящую шлюпку… – Надо думать о чем-то другом, более приятном, – уговаривал себя Генрих: знал от видавших виды моряков, что глаза первого твоего покойника могут преследовать до скончания века. – Боцман Питтер далеко не первый мой покойник, потому скоро забудется, как и те, с которыми судьба сталкивала меня в трудные минуты… Интересно, сохранился на шлюпке аварийный запас? Сейчас темно, когда взойдет солнце… Хотя чего там ждать! Не иголку в стоге сена искать! – Он привстал с кормовой банки, ножом отодвинул металлическую задвижку над закрытым отсеком. Желтый ведерный бочонок на месте! Генрих шевельнул его рукой – бочонок был полон, тяжеловат! Рядом в брезентовом мешке нащупал сухари, еще что-то из продуктов, не сдержал охватившую его радость, даже присвистнул по-разбойному, громко и протяжно.
– Отлично! Капитан Уильям Лофлин, ты был весьма посредственным мореплавателем, но предусмотрительным хозяином! Мне хватит этого ровно на две недели! Если же тратиться поэкономнее, то и на три… А там… – Он верил, что его подберет кто-нибудь из китобоев или из каботажников, либо сам счастливо доберется до обитаемой земли. О матросах, оставленных на еле различимой в ночной темноте полоске скалистого острова, он уже не думал – каждый сам за себя! Таким воспитал его бывший наемный волонтер Хельмут Дункель, таким он вырос, такими же станут и его дети… если вынесет его счастливая судьба из крепких объятий Нептуна!
Генрих закрыл люк, взялся за румпель. Эх, сейчас развернуть бы парус на весь размах и идти самым полным ходом! Но рискованно, под напором ветра шлюпка будет скользить на правом борту и при малейшем рывке может зачерпнуть воду… Счастье его, что о скалу чиркнул лишь килевым брусом, не пробил днище, иначе плавал бы теперь где-нибудь на рифах, рядом с «крестником» Питтером Личем!
Передернув плечами, он оглянулся. Островок словно бы осел, черный и тяжелый, виден как мираж в ночи, а когда на востоке загорелась заря, остров с затонувшим «Генералом Грантом» совсем исчез из вида. Вокруг растекалась безбрежная, волнами изморщиненная океанская ширь. И редкие удивленные альбатросы над одинокой шлюпкой.
Приходилось экономить каждый глоток воды. Собственно говоря, он и тратил в день не больше десятка глотков, запивая съеденный утром, в обед и вечером сухарь с тонким кусочком солонины – ее в брезентовом мешке оказалось не менее десяти фунтов. Там же Генрих обнаружил десятка три малосоленых сушеных стерлядей, не меньше пяти фунтов грецких орехов. Кто и зачем сунул их туда – трудно теперь сказать, но Генрих по достоинству оценил их питательное свойство, и после каждого завтрака усердно раскалывал рукояткой ножа и съедал по пять-шесть орехов…
Первые четыре дня шлюпка шла весьма приличным ходом, под полным парусом, используя устойчивый пассат. А на пятые сутки, когда под утро Дункель очнулся от беспокойного, как у петуха, сна и с трудом протер заспанные глаза, парус обвис, словно монашеская просторная ряса на теле постившегося несколько недель божьего угодника.
Шлюпка стояла носом на норд-ост, и сколько она так шла, никто теперь не скажет, но проспал он часа четыре, если не больше. Генрих наскоро съел сухарь, рыбину, расколол пять орехов, запил тремя глотками воды и сел за руль. Пытался поймать ветер, но бесполезно – над океаном был полный штиль, пришлось пересесть за весла.
– Хоть шагом, но вперед! – скомандовал он сам себе, пока что не особенно тревожась за будущее – вода и продукты в достаточном количестве, а надежда на скорое спасение еще не испарилась вслед за утренними туманами.