«Ну не-ет, гады ползучие, тараканы вонючие! Бил я вас тогда и теперь буду бить! За себя, за братьев Максима, Лешу, Мишу, от ваших рук принявших смерть раньше срока! Сумели удрать тогда, так и здесь найдется вам место! Попробуйте только заварить кашу против команды яхты, я вам постараюсь устроить такой Сталинград!.. – Степан стиснул зубы, напрягся, словно опасность уже подступила вплотную. – Ишь, шлиссен, шлиссен ему захотелось устроить на яхте! Я тебе покажу шлиссен! Только бы боцман Майкл с ребятами не сробели в трудную минуту, не попрятали бы голов под крылышко. Эх, черт побери! Жаль, был бы вместо немца Клауса матрос другой национальности, особенно если бы свой брат, русак!.. Клауса, без сомнения, сенатор прикормил подачкой. Надо этого оборотня устранить каким-то образом до открытой схватки. Ну, война свой план покажет! А все-таки фашисты засуетились, ведут себя вон как осторожно. Похоже, что и барыньку свою вооружили пистолетиком – сумочка у нее теперь всегда на левой руке висит и всегда полуоткрыта… Ишь, гадючка блескучая, тоже решила погреться в лучах дармового золотишка! А этот пузатый Кугель – вот уж действительно ядро! – весь денечек просидел в кресле у шпиля. И покрикивал, чтобы занимались делом, да не лезли бы к нему на бак! Ничего-о, – осторожно вздохнул Степан, – будет день, будет и случай…»
Он потрогал ушибленный затылок, повернулся на правый бок и попытался снова забыться в тревожном сне, но так и не смог. Когда засветился горизонт и заиграла боцманская дудка, он быстро оделся, поднялся на палубу и крякнул от удивления: в полном безветрии в густом тумане остров совсем не виден и угадывался лишь тем, что туман в том направлении был чуточку темнее.
Поочередно позавтракали: сначала пассажиры, потом матросы. Боцман дал команду спустить шлюпку на воду. Первым в нее сошел Карл, принял от Кугеля два акваланга, подождал, пока не спустился по веревочной лестнице отец и только после этого вставил весла в уключины. Фридрих тут же перешел на бак, величественно, как монарх на троне, уселся в кресло боком, чтобы вся палуба находилась под наблюдением. И, как вчера, рядом на раскладном кресле расположилась с неизменной белой сумочкой очаровательная, но до легкой бледности озабоченная баронесса. Она держала толстую книгу раскрытой, однако читать в такой ситуации, по-видимому, не очень-то тянуло. Марта положила книгу на колени, обратив тревожный взгляд в сторону острова, куда ушла шлюпка. Изредка и ненадолго она поворачивала голову на восток, откуда упорно, но пока безрезультатно пробивалось еле различимое солнце.
Между шпилем и ходовой рубкой у мачты сидел на складном стульчике насупленный кривоносый Клаус, напоминая внешним видом голодного сыча накануне охоты на мелкую дичь…
Степан решил спуститься в машинное отделение за монтировкой, которой он поднимал железные листы днища, проверяя, нет ли там воды, надавил на ручку, но дверь не открылась. Он заглянул в рубку, где Майкл и Роберт что-то делали в нактоузе компаса, разглядывая сине-красные вертикальные и горизонтальные магниты.
– Майкл, а где ключ от машинного отсека?
– Его нет в ящике, Штефан. Господин сенатор забрал, – угрюмо отозвался боцман, закрепляя зажимом квадратный брус-магнит. Широкоскулое заросшее бакенбардами и бородой лицо боцмана своим цветом походило на перезревший лимон.
«Ночью спал плохо, – догадался Степан и вспомнил свой кошмарный и навязчивый сон про сражение с немецкими танками. – Но что его может беспокоить? Или сомнения грызут душу, чует недоброе, как и я сам это чувствую?» – удивленно пожал плечами.
– А зачем сенатору ключ от машинного отделения?
– Догони и спроси, – невесело пошутил Роберт и выпрямился, а в глазах – страх и обида, как у собаки, которая совсем еще недавно имела хозяина, дом и службу, а в один час вдруг по старости оказалась согнанной со двора…
– Хорошо… догоню и спрошу. Мне это особого труда не составит, привычен гоняться за немцами, – с накипевшей под сердцем злостью прошипел Степан, сквозь лобовое стекло рубки посматривая на парочку немецких «овчарок», усевшихся в креслах у мачты и у шпиля: баронессу он в расчет не брал. – Ишь, толстопузое ядро, вон как зыркает на нас! Не глаза, а настоящие огнеметы. И новоиспеченная сторожевая шавка Клаус у хозяйского порога! Да-а, – в раздумье протянул Степан и неожиданно на что-то решился, на что-то отчаянное, потому как легкая краска возбуждения покрыла загорелые скулы, а кулаки сжались сами по себе. – Знаешь, Майкл, мне так захотелось искупаться! Надо попробовать, какова на вкус здешняя водичка. Попробовать до того часа, когда нас заставят тут тонуть! А чтобы овчарки не услышали, как я буду спускаться в море, ты, Роберт, отвлеки чем-нибудь Клауса. Вот что, заставь его возиться с этими разноцветными брусками, чтоб он башку не высунул отсюда минуты три. И включи приемник погроме. Ты меня понял, Майкл? Давненько я не видел, как купаются в море немецкие сенаторы…
– Что ты задумал, Штефан? Ради бога, не спровоцируй стрельбу с их стороны! – Боцман из желто-зеленого стал белым. Маленькие глаза готовы были выскочить из тесных глазниц.
– О нет, Майкл, об этом не беспокойся! Я тут буду ни при чем. В море так часто происходят несчастные случаи. А эти трое без отца и сыночка станут смирными, как новорожденные котята… И мы тут же повернем яхту на Мельбурн. А золото пусть ищут те, кому оно дороже жизни. Зер гут? Так, кажется, говорит наш ласковый сенатор?
На Майкла, похоже, столбняк напал. С полминуты он ошалело смотрел на механика, потом мертвецкая бледность сменилась легким румянцем: он понял, хотя и не во всех деталях, намерения Степана, крепко пожал ему руку, прошептал:
– Конечно, лучше жизни нет ничего, хочется живыми домой вернуться. Да, лучше нищим вернуться домой, – повторил Майкл эту фразу еще раз, словно молитву перед сном, – чем пойти на дно с несбыточной мечтой разбогатеть при этих бывших фашистах. Иди на корму: там веревочная лестница не поднята. Но ради всех святых, ради наших детей – будь тысячу раз осторожен! Один твой неверный шаг и… Сам заранее бросайся в море и тони без ропота!
– Господь не выдаст, фашист не съест! – с отчаянием блеснул глазами Степан, пожал локоть Роберту, сказал чуть слышно: – Как только я спущусь, ты снеси мою одежду в кубрик и засунь в рундук, чтобы Кугель не приметил. Ну, братцы, я пошел…
Насвистывая песенку про Катюшу, Степан отошел на корму. В тумане чуть слышно плескалась вода у борта, внизу в кубрике громко смеялись Джим, Есио и Чжоу, пристукивая шахматами о доску. Есио Кондо восторженно вскрикивал при каждом удачном ходе, всю дорогу Джим и Чжоу, эти два заядлых игрока, выясняли между собой спор, кому владеть местной шахматной короной в шахматном поединке.
Через полминуты из рубки послышалась музыка: передавали концерт из Сиднея.
– Клаус! – Майкл высунул голову из двери. – Проверь и устрани девиацию: что-то у Роберта не получается!
Клаус поднялся со стульчика, поспешно прошел в рубку, увидел открытый нактоуз.
– Похоже, магнитные пары сместились от вибрации при ударе о подводную скалу, когда шли через рифы… – высказал предположение Клаус, поскреб ногтем кривое переносье. – Хорошо, придется повозиться. Где наши таблицы? – Клаусу надоело сидеть в одном положении на стульчике, хотелось отвлечься от непрошеных раздумий о себе, о будущей жизни. Да и поговорить просто с матросами, которые последние дни явно игнорировали его, отворачивались, когда он пытался о чем-то спросить.
– Вот, на столике лежат. Роберт, а ты проверь крепление штурвала, штуртросов и нет ли лишнего зазора у румпеля. Назад пойдем – снова может налететь непогода, тогда некогда будет исправлять на ходу. – Боцман уступил место Клаусу, вышел из рубки, встал у леерного ограждения и закурил. – Надо же, тьма какая! – прокричал он матросам, которые вдвоем возились около нактоуза. – Словно в огромном кипящем котле под крышкой варимся…
Фридрих Кугель промолчал или сделал вид, будто не расслышал реплики Майкла. Баронесса медленно раскачивалась в кресле, негромко напевая песенку на непонятном боцману языке.
«Ишь, будто оглох Кугель! Спесь, наверно, заела, разговаривать не хочет! Ну и черт с тобой, не очень-то и мне хотелось чесать язык с таким недобитком, как говорит этот русский Штефан… Наверно, Штефан прав, надо быть трижды осторожными, иначе не видать родного дома…»
Выкурив сигарету, боцман повернул голову влево – Степана на корме уже не было, а Роберт неприметно понес его одежду в кубрик…
«Помоги ему, Господь! Ты видишь, не от хорошей жизни на такое дело пошел Штефан!» – и Майкл набожно перекрестился.
Отто Дункель работал веслами расчетливо, словно опытный спортсмен на трудной трассе, который знает, что именно перед финишем ему потребуются и силы, и ловкость. Карл, сосредоточенный, умело правил шлюпкой и следил за морем по курсу, чтобы не налететь в тумане на небольшой, но смертельно опасный подводный камень. Скалистый берег надвигался огромным бесформенным пятном, которое изредка, в разрывах туманного полога, принимало очертания темно-серой каменной стены или нагромождения серых валунов с неширокой полосой гальки у самой кромки моря.
– Пойдем влево, – сказал сам себе Отто, опустил правое весло в воду, а левым гребанул два раза, поворачивая шлюпку носом на юг. – Отсюда удобнее. О дьявол! Какое сильное течение! Да еще к тому же встречное! А на яхте не ощущалось почти. Под двигателем шли. Наш лучший друг Русский Медведь в машинном отделении сидел… Да-а, собралась команда, от каждой рубахи по паре вшей… Мне кажется теперь, что малость переумничал этот Кельтман. Куда проще было бы иметь однородную команду: наверняка знал бы, чего они хотят. А у нас каждый в своей скорлупе сидит и что-то про себя думает. Фу ты, что-то затормозилось наше продвижение!
Отто налег на весла, но шлюпка словно днищем приклеилась к огромным водорослям и никак не хотела идти вперед. И только когда Карл сел за второе весло и они начали грести в четыре руки, им удалось обогнуть скалистый выступ, который способствовал образованию сильного течения в узком месте. У «пятки» Старого Башмака Отто снова взял оба весла, Карл пересел на кормовую банку.