И почти всякий раз на такой внешне безобидный спрос слышал в ответ крепкое матросское словцо:
– У тебя что, старик, бимсы треснули от крепкого удара по черепушке? Или ты дал обет Господу скормить свое многогрешное тело тамошним изголодавшимся птичкам? Видывали простачков, но чтоб в таком преклонном возрасте! А ведь не похож на умалишенного, вот что еще странно!
– Ну что вы, ребята! Дядюшка Стив, похоже, назначил всеобщей нашей знакомой красотке на тех Оклендах последнее в жизни свидание! Ха-ха-ха! – и моряк, сказавший эту шутку, беззлобно и бережно похлопал старика по спине.
Другой, более понятливый, смахнул грубую руку со спины господина Хартигэна, понимая, что такое панибратство может оскорбить пожилого человека из высшего, вне всякого сомнения, общества, чем все эти каботажные пройдохи. И в свою очередь доверительно советует:
– Оставайтесь лучше здесь, мистер Стив. Грейтесь на теплом пляже… Срок придет, и Старуха в белом все равно отыщет. От ее нежных замогильных поцелуев и в самих скалах Окленда не укроешься! Это так же верно, как и вечен океан!..
Китобои уходили на юг, к Антарктиде, но шли мимо Оклендских островов, держась как можно дальше от гиблых каменных ловушек дикого архипелага; так суеверные люди стороной обходят заброшенный дом, в котором после смерти единственного хозяина непременно поселяется жуткое полуночное привидение…
Иногда теплыми вечерами скучающие вахтенные матросы пришвартованных судов видели этого господина, который, в немом почтении сняв шляпу перед всесильным океаном, одиноко и подолгу стоял у самого края пирса. Ветер трепал длинные мягкие волосы, лихорадочный взгляд старика был устремлен к югу, за нескончаемую даль горизонта, откуда накатывались и бились о камни тяжелые и чем-то обеспокоенные волны.
Один вахтенный матрос с каботажного пароходика «Дельфин» клялся за кружкой пива, будто однажды вечером попутным ветром до него донесло вполне отчетливые слова господина Хартигэна. Матрос во время Второй мировой войны побывал три года в немецком плену, потому и сумел разобрать горестное восклицание, слетевшее с губ старика: «О-о, майн зонн!» В переводе это значит: «Мой сын». И божился матрос, что когда, надвинув по самые брови темную шляпу, господин Хартигэн проходил по пирсу вдоль освещенного фонарями трапа, на его щеках можно было отчетливо разглядеть слезы…
– Бьюсь о любой заклад, братцы, у него сын погиб в море, – строил догадку матрос с «Дельфина», поглядывая на молчаливого седого Стива Хартигэна: старик сидел, как обычно, у столика с окном в сторону моря и медленно потягивал пиво, не вступая ни с кем в разговоры, как бы потеряв к этому часу всякую надежду найти капитана, который мог бы взять его на борт с одним-единственным условием: отвезти на заповедный остров и забрать оттуда на обратном пути.
– Но зачем ему надо на трижды проклятые Окленды? – удивленно пожал плечами старый моряк, давно бросивший якорь где-то поблизости и коротавший скучные часы уходящей жизни в этом баре. – Мой дед Джерри Орр бывал на тех Оклендах, купался в холодных волнах, когда там раскололся и пошел ко дну печально известный вам барк «Генерал Грант».
Как ни пытался скрыть волнение господин Хартигэн при этих по-стариковски громко произнесенных словах, но глаза его вспыхнули, словно у голодного нищего, внезапно увидевшего на зеленом газоне кем-то оброненную пятифунтовую купюру. Он весь превратился в слух, пальцы с побелевшими ногтями стиснули тяжелую из дешевого стекла пивную кружку, как будто в любую секунду он готов был запустить в голову рассказчика это смертоносное для пьяных драк оружие…
– И что же было с твоим дедом? – полюбопытствовал кто-то из моряков. – Нашел он свое счастье?
Преклонного годами внука старого Джерри Орра, по всей видимости, не очень тянуло пересказывать давнее, ответил неохотно:
– Проклял все на свете мой дед после той святой купели! – неожиданно зло выкрикнул он и кулаком погрозил в сторону моря. – А когда еле выбрался с тех Окленд, зарекся выходить в океан, устроился в порту грузчиком… До самой смерти к нему наведывались всякие проходимцы с расспросами о «Генерале Гранте», да он их посылал… куда как подальше, чем недалекие отсюда Окленда!
– Да-а, не мало там, в скалах Окленда, нашего брата отдало богу душу, – сокрушенно согласился еще один из пожилых моряков. – Из каменных мешков Окленда, особенно в приличную штормягу, мало кому удавалось счастливо выскочить…
И еще была одна странность у этого замкнутого, обычно молчаливого господина Хартигэна: каждый вечер, возвращаясь в гостиницу, он брал у дежурной ключ, свежие газеты, заказывал в номер две бутылки пива и бутерброд с копченой ветчиной, потом закрывался до утра. Когда он ложился спать – этого никто не мог сказать с определенностью, потому как всю ночь у него горела настольная лампа.
А с рассветом снова и снова повторялся, как у пони в детском парке, привычный маршрут: господин Хартигэн шел в бар, слушал разговоры, оживлялся, если видел перед собой нового или давно отсутствовавшего моряка, интересовался, не заходил ли их пароход на Окленды? К вечеру отправлялся на малый пирс с яхтами и каботажными пароходами, в скорбном молчании провожал уходящее на отдых солнце, беззвучно шевелил губами, как если бы терпеливо и настойчиво расспрашивал о чем-то сокровенном у жестокого и безучастного ко всему океана…
Так было изо дня в день в течение полугода. К чудаковатому господину привыкли, как привыкают к подаренным часам с мелодичным боем, но в тот роковой вечер…
Горничная Элизабет Бутанис и не думала – так, по крайней мере, она торопливо рассказывала прибывшему из полиции Ральфу Ванде – беспокоить господина Хартигэна, поскольку уже с час тому назад принесла в номер традиционное пиво и бутерброд и получила за это не менее традиционную фунтовую купюру. За что? Она и сама толком не знала, так как прочим горничным, которые сменяли ее, господин Стив давал чаевые не так щедро, как ей. Но с первого же вечера, когда господин Хартигэн поселился в этом номере, он, как показалось Элизабет, увидев ее, крайне удивился. А может быть, даже и испугался.
С его губ тогда слетели вот такие слова: «Святой Боже! Это ты, Марта?»
– Я пояснила господину Стиву, что меня зовут Элизабет Бутанис, а Мартой звали мою матушку, – пояснила горничная хмурому инспектору на его молчаливый взгляд-вопрос. – Я тогда же спросила, откуда господину известно имя моей матушки, а он как-то смешался, неловко засуетился по номеру и ответил с видимым затруднением, что лет двадцать тому назад жил в этой же гостинице и Марта Бутанис вот так же служила горничной. На мой вопрос, не знает ли господин Стив, что случилось с моей матушкой после ее внезапного отъезда из Мельбурна, господин Хартигэн промолчал, вдруг побледнев невероятно, тут же дал мне тогда десять фунтов стерлингов купить себе гостинец… на память о мамушке, как он выразился. И с того вечера каждый день давал чаевые в один фунт, хотя это и вызывало кое-какие сплетни среди служащих гостиницы, да ей, Элизабет, на это наплевать, потому как господин Стив по возрасту годится мне в дедушки.
– И вы больше не возвращались к разговору о вашей матушке? – уточнил Ральф Ванде. Инспектор поспешно бросил мокрый из-за дождя плащ на руки швейцара, на ходу, скорее по привычке, вынул из грудного кармана металлическую расческу, несколько раз провел по редким светлым волосам. Проходя мимо большого зеркала, поправил шляпу, забыв ее сдать швейцару, а может, и не слагал ее вообще никогда, и поспешил к лифту.
– Дня через два он еще спросил, жива ли моя бабушка Анна? Но я сказала, что старая баронесса три года назад как умерла.
– Так что же вас, барышня, заставило вызвать врача и меня? Что случилось с господином… э-э, как его звать?
– С господином Хартигэном, – тут же подсказала услужливо Элизабет, прошмыгнув в лифт вслед за тучным инспектором. – Я как раз проходила мимо, как вдруг из-за двери тринадцатого номера долетел уж-жасный дикий крик: «А-а-а!» – эмоциональная Элизабет так заверещала, что инспектор Ванде невольно отпрянул и зажал ладонями мокрые уши.
Широкополая шляпа от того, что инспектор вжался в самый угол, надвинулась ему на светлые и, как у суслика, чуть выпуклые глаза. С трудом он нашелся что сказать:
– Помилуй бог, барышня! Разве можно так кричать? Люди подумают, что я вас тут…
– Да-да, именно так за дверью закричал господин Хартигэн, – утвердительно тряхнула головой Элизабет и тут же поправила набок съехавший от быстрой ходьбы белый передник. – Закричал так, как если бы его швырнули в котел со смолой. Вы видели, наверное, господин инспектор, какие страшные котлы рисуют в картинах про ад? Потом господин Хартигэн, наверно, вскочил на ноги, отшвырнул прочь тяжелый стул, сидя на котором, имел обыкновение, просматривая газеты, принимать несколько поздний по времени ужин. А после грохота упавшего стула я содрогнулась от его хохота. Я думаю, и вы бы так же хохотали, господин инспектор, посади вас, к примеру, голым, извините за грубое слово, неподалеку от муравейника.
– Избави бог, барышня, придумали такое наказание! Кажется, мы на нужном этаже. – Ральф Вадде все это выслушал от горничной, пока поднимались в лифте, а потом в сопровождении доктора мисс Маргарэт Шатт и перепуганной дежурной по этажу мисс Сюзан Тендлер поспешил к тринадцатому номеру в глубине коридора.
Дверь в номер открыть не смогли: второй ключ был вставлен изнутри. На требование полицейских господин Хартигэн не изволил отвечать даже словом.
– Ломай! – распорядился инспектор Ральф Ванде.
Квадратный полисмен, в тот вечер дежуривший у гостиницы и которого весь Мельбурн знал как силача Барриджи, ударом плеча сорвал дверь вместе с замком, и взору инспектора представился трясущийся, жалобно хихикающий старик, который невероятно каким образом – при своем-то росте изрядном! – умудрился, ну чисто котенок, свернуться калачиком и умоститься в углу дивана на жесткой подушке. На столе горела лампа и лежал недоеденный ужин и одна еще не откупоренная бутылка пива.