Я вернул оружие на место, наполнил ванну и погрузился в горячую воду. Влажные рубины на браслете блестели подобно каплям свежей крови. Её немало пролилось из-за этих реликвий, наделяющих владельца могуществом и властью. Я вспомнил, как Афанасьев хвастался, что может определить подлинность антика по исходящим от него вибрациям. Петрович мог. Через его руки прошла тонна этого добра. У заслуженных предметов есть история, своя судьба, они пожили яркой жизнью в симбиозе с прежними владельцами. Личные вещи Хасана ас-Сабаха обладали богатыми воспоминаниями.
Они отыскали своего истинного владельца.
Только сейчас мне представилась возможность изучить перстень шейха аль-джабаль. Я покрутил кольцо, но с пальца снимать не стал. Перстень смотрелся на своём месте. Он был как загадочная игрушка, притягательная и заманчивая. Мокрое золото ярко блестело, а плоский отполированный изумруд казался окном в неповторимый прекрасный и пленительный мир — то ли далёкого детства, то ли чего-то более раннего… гораздо более древнего.
— Я никогда не расстанусь с тобой, — сказал я этому миру, и он отозвался, ласковой и бодрящей волной затопив плечи, руки и голову. Я словно глядел откуда-то сверху, из-под потолка, мгновенно увеличившись в размерах, как раздувается воздушный шар, накачиваемый из мощного баллона. На мгновение мне показалось, что я действительно вырос, такое появилось ощущение превосходства над окружающим миром! Превосходство это заключалось в неуловимом преимуществе перед всеми остальными людьми, в познании чего-то ранее неведомого. Мне помогал могущественный союзник, который делал мой ум острее и прозорливее. Это было чудесно, и я осознал, что могу наслаждаться игрой с людьми.
Я удовлетворённо рассмеялся, добавил горячей воды и погрузился в блаженную дрёму. Я уже начал видеть сны, при этом краем бодрствующего сознания понимал, что сплю. Мне привиделось, будто я разговариваю с Лёшей Есиковым. Подлый стукач подстригся под рокабилли — у него начинали отрастать бакенбарды и был зачёсан куцый напомаженный кок.
— Знаешь, в чём польза падения Сатаны? — горячо доказывал я.
— В сладости искушений, которыми он нас испытывает?
— Нет. В огне! Когда создал Господь Адама, то повелел Сатане поклониться человеку, но сказал Сатана: «Я лучше Адама, ибо Ты создал меня из огня, а его из глины.» Сатана исполнился гордыни и не поклонился Адаму. Ослушался Творца и впал в неверие. Замыслил бунт и был низвержен с Небес. С тех пор воспылал Сатана ненавистью к детям Адама. Но в борьбе с ним закаляется человек. Ибо раскаляется глина от огня и, одолев огонь, становится крепче камня.
— А если глина не одолевает огонь? Тогда она рассыпается в прах.
— Человек одолевает огонь, а не глина. Человек всегда одолевает Сатану!
Я проснулся, словно от толчка. На самом деле я проснулся от холода. Вода давно остыла. Мне ещё что-то снилось, но запомнил я только отрывок нашего с Есиковым спора.
Меня била дрожь. Я вылез из ванны и поспешил в кабинет, к часам. «Проспал! — испугался я. — Заснул и всё проспал!» Почему-то спросонок меня пугала мысль, что я не успею встретиться с Борисом Михайловичем в одиннадцать. Вытираясь на ходу полотенцем, я вбежал в комнату, споткнувшись о кулёк с золотом, и увидел на циферблате стрелки, задранные, как усы довольного пожарного.
— Десять-десять, — пробормотал я, от сердца отлегло.
Спешить, собственно говоря, было некуда. Одиннадцать часов — это начало рабочего дня директора антикварного магазина. Господина Маркова можно навестить и в двенадцать, и в час, ничего не изменится. Под влиянием здравого смысла опасюк унялся.
— В ад всегда успеем, — бодро рассудил я и отправился готовить завтрак.
К салону «Галлус» я подъехал в начале первого, не потрудившись известить Бориса Михайловича. По дороге я завернул в магазин и купил новую куртку из тонкой коричневой кожи. Являться к приличному человеку в «боевой» кожанке, покоцанной об асфальт и распоротой на плече бандитской пулей, я счёл делом недостойным истинного джентльмена. Хватит моей помятой и побитой в хлам машины. Наскоро обновив гардероб, ринулся в антикварную лавку. Удачно запарковался напротив крылечка и достал трубку.
— Борис Михайлович? Доброе утро, Илья Потехин вас беспокоит. Хочу кое-что показать.
— Когда вы будете?
— Да вот прямо сейчас и зайду.
С этими словами я выскочил из машины, вытянув газетный свёрток с блюдом, и холщовую сумку, в которой лежала чарка, два портсигара и охапка разномастных ложек с вилками. Сумку нацепил на плечо, свёрток сунул под мышку, захлопнул дверцу, вздохнул, оглядев убитую тачку, квакнул сигналкой и поскакал в салон.
— Добрый день! — высокая лощёная кобыла с приклеенной улыбкой преградила мне дорогу.
— Я к Борису Михайловичу…
— Вот сюда, пожалуйста, — зубы у кобылы были белые, пластмассовые. От шеи сладко пахло духами. Выше мой нос не доставал.
— Спасибо, — я сунулся в боковой закуток, прикрытый занавесью. За портьерой скрывался коридор и кабинеты администрации.
Кобыла ловко обогнала меня и постучала в директорскую дверь.
— Можно, Борис Михайлович? — протараторила она.
— Войдите!
На секунду я оказался затёртым между лоснящимся пузом Маркова (тоже немаленького дяди) и упругими буферами кобылы. От буферов пахло здоровым разогретым телом и доносило разнотравьем, шею надушила, должно быть. От директорской одежды исходил аромат благородной свежести, чуть с кислинкой.
— Спасибо, — тепло улыбнулся кобыле господин Марков, и дверь за нами закрылась. — Прошу вас, Илья.
Я присел к директорскому столу, огромному антикварному динозавру благородного чёрного цвета. Надо полагать, морёный дуб или что-то в этом роде. Борис Михайлович, одетый в поношенный сюртук с фиолетовой бархатной жилеткой, казался прилетевшим из девятнадцатого века путешественником во времени. Ветхий трон с плюшевой обивкой, служивший директорским креслом, был едва ли не древнее письменного стола. Когда Марков угнездился на своём месте, я понял, что именно так и должен выглядеть настоящий путешественник во времени. Сел на свой аппарат и единым росчерком пера перенёсся в двадцать первый век.
— Полагаю, разговор будет предметным? — скользнул Марков глазами по свёртку, который я примостил на краю стола.
Ничто в его внешности не напоминало о недавно пережитой трагедии. Да, сын погиб, но чувства есть чувства, а дело есть дело.
— Именно так, — я принялся распутывать бечёвку. Взгляд господина Маркова остановился на перстне ас-Сабаха. — Вот, что я хотел вам предложить.
Развернув газету, я подал Борису Михайловичу блюдо. Глаза Маркова забегали по перстню, блюду и браслету, открывшему из-под рукава куртки. Директор принял товар, чётким профессиональным жестом перевернул, осмотрел клеймо.
— Что у вас ещё есть?
В покер с ним играть не садись!
— Не могу сказать, что это набор… — Я полез в сумку и выложил остальное. — Но мне явно пофартило.
— Чарка с охотничьим орнаментом, угу, — оценил клеймо Марков. — Портсигары, жаль, с дарственной гравировкой… Понятно.
Он выудил из жилетного кармана ключ на цепочке и открыл сейф. Достал старинный ящичек с медными уголками. Снял крышку. В ящичке лежали разборные весы с гирьками.
В исключительных случаях, как, например, в работе с личными клиентами, Борис Михайлович производил оценку сам.
— Ложки-вилки некомплект, — напомнил он, — поэтому много не дам.
Я не торговался. В условиях назревающей войны планировалась эвакуация в отдалённую сельскую местность. Финансовые средства требовались позарез.
— Одиннадцать тысяч триста долларов, — подбил бабки на здоровенном калькуляторе Борис Михайлович. — Десятку дам валютой, остальное рублями.
— О\'кей, — сказал я.
— Быть может, заодно вы хотите реализовать этот перстень и браслет? — невинным тоном поинтересовался Марков.
— Спасибо, хочу оставить их у себя, — я скорчил наивную мину и застенчиво улыбнулся.
— Мы могли бы обсудить условия сделки, очень выгодные для вас.
«Интересно, он для себя старается или для рыцарского Ордена? — я догадался, что Марков понял, какие украшения увидел на моей руке. — Ну, уж себя он при любом раскладе не обделит. Сказать ему о кинжале?»
— Я категорически не хочу расставаться с дорогими моему сердцу вещами. Они — большая ценность, — я прижал руку к сердцу.
Марков с пониманием проследил за жестом. Он был очень проницательный человек.
— Да, у меня весь комплект, — признался я и ненадолго вытащил из внутреннего кармана кинжал, с которым теперь не расставался. — Вот он.
Карты были розданы, прикуп взят, настало время вскрываться.
— С утра приезжали испанцы, Хорхе Эррара и охрана, интересовались вами, Илья, — сообщил Борис Михайлович. — Вы что-то с ними не поделили?
Получается, не зря меня колбасило после ванны: ехать — не ехать. В битве с демоном-искусителем победил ангел-хранитель.
— Мы не поделили вещи Хасана ас-Сабаха. Из-за них меня вчера пытались убить. Те самые испанцы, по команде господина Эррары.
— Эти вещи приносят несчастье, — Борис Михайлович помрачнел. — Продайте их или избавьтесь другим путём.
Интересно, каким мог быть другой путь? Принести в дар Ордену Алькантара?
— Нет, — выяснять я не стал. — Теперь это дело чести. Предметы испанцам не достанутся.
— Вам решать, — подытожил разговор Марков.
Деньги перекочевали ко мне в карман, а золото и весы спрятались под замок.
— Вы всё же подумайте насчёт этих предметов, — сказал на прощание Борис Михайлович. — Оставить их себе — дьявольское искушение. Это не те вещи, которыми может владеть один человек.
— Сатана никогда не сможет победить человека, — сон, похоже, мне удался, — потому что человек всегда может одолеть Сатану.
— Надеюсь, — Борис Михайлович слегка опешил. — И всё же, Илья, могу подыскать вам другого покупателя. Мир белых людей одними испанцами не ограничивается.
— Мир вообще не ограничивается одними белыми людьми, — заметил я на прощанье и развивать свою мысль не стал.